Пляшущие отблески озарили, наконец, лицо старухи, которую до того можно было опознать только по одежде — бесформенному серому балахону — и длинным седым волосам, спрятанным под платком.

Воображение рисовало обладательницу скрипучего голоса, как угрюмую каргу с кривым носом и огромными волосатыми бородавками, но действительность оказалась совсем другой — добродушная пожилая женщина с усталыми глазами и глубокими морщинами.

Однако её истеричные крики никак не вязались с внешностью.

— Мы почти забыли! — вопила она, срываясь иногда на визг. — Мы почти потеряли память об истинных наших покровителях!

Крестьяне заворожено слушали старушку, изредка кивая в такт словам, и только усатый, которого, похоже, подрядили присматривать за мной, нет-нет да бросал короткие взгляды в мою сторону.

— Сначала, когда в мир явилась тьма, мы в гордыне своей требовали защиты, а не получив её — отвернулись от них! И они, оскорблённые нашей глупостью, ушли!

Люди, казалось, даже не дышали, увлечённо ожидая продолжения.

— Но надо было просить, а не требовать! А прежде того — отдать самое дорогое! Самое дорогое, что только есть!

По толпе пронёсся одобрительный гул. Крестьяне хорошо понимали, что до того как собирать урожай, сначала нужно посадить зерно.

— Но городские, — старуха будто выплюнула это слово, — не хотели жертвовать! Найдя спасение в проклятом металле, они возгордились пуще прежнего!

Слушатели глухо зароптали, выражая недовольство обитателями городов.

— Они разрушили храмы, а на их руинах выстроили свои жалкие поселения, которые посмели называть «сильными»!

Я пристально следил за усатым мужичком, практически переставшим обращать на меня внимание. Возможно, уже стоило попробовать вытащить нож, заткнутый за его пояс, но решиться было непросто, ведь второго шанса, скорее всего, не будет.

— Они отвернулись! Они забыли! Но самое страшное — они заставили забыть других!

Кто-то из крестьян не выдержал и возмущённо закричал, но его сразу же заткнули окружающие — всех интересовало, что будет дальше.

— Но забыли не все! — в голосе слышалась гордость. — Моя мать не забыла! Как до того не забыла её мать! А до того...

Перечисление длилось по-настоящему долго и, похоже, не было фигурой речи — старуха действительно рассказывала обо всех своих предках по женской линии, которым удалось сохранить сокровенные сведения о божествах.

— И я знала! И я не забыла! И я наставляла вас, но вы не слушали...

На этот раз люди, кажется, даже перестали дышать — настолько глубоко было чувство вины.

— Но всему приходит конец! И кончилось ваше неверие! А я ощутила! Не сразу, но ощутила, что покровители вернулись! Много дней назад, ещё до ухода холодных дождей, я поняла, что мы снова не одиноки!

Виноватое молчание сменилось радостными улыбками.

Холодные дожди начинают идти в конце зимы, уже перед самой весной, и примерно тогда же с севера стали приходить нехорошие вести...

— И я дала жертву тому, кто откликнулся на мой призыв! Всего один козлёнок, и господарь Инис заставил наши яблоки налиться соком!

Мне не верилось, что люди могут быть настолько глупы. Если бы даже это Инис действительно существовал, какое ему дело до дурацких яблок?

— Но теперь, когда мёртвые встали и пошли по земле, нам нужно просить повелителя о защите! И мы не должны повторять ошибки прошлого и пытаться обойтись малыми дарами!

Люди закивали, выражая согласие со сказанным. Ещё бы! Ведь гореть на костре придётся не им, а ненавистным горожанам...

— Сейчас мы отправим в услужение нашему покровителю эту троицу! — старуха, указал факелом на примотанных к столбам людей. — И тогда господарь Инис напитает силой частокол и никакая тёмная тварь не сможет его разрушить!

Похоже, речь подходила к концу — ещё немного и костры запылают — а значит, нужно действовать.

Я не знал, как поступить. Не знал, с чего начать. Но, главное — я решился.

Звуки как будто исчезли — негромкий треск факелов, шелест деревьев и голос старухи перестали существовать. Остался только ускоряющийся стук сердца, гремевший в ушах с каждым мгновением всё громче и громче.

Передо мной теперь одна цель — рукоять ножа. Простая, обмотанная кожей, она была едва различима в темноте, но почему-то я видел её столь отчётливо, словно глядел в упор. Два быстрых шага и пальцы, в судорожной попытке ухватиться, ударяются об неё. Кажется, что прошли часы, но крестьянин пока даже не начал оборачиваться.