Эдуард Сагалаев

И великое множество других телеграмм и писем с соболезнованиями, подчас от совершенно незнакомых людей, а иногда даже без подписи. Спасибо Вам всем.

Семья и коллеги Артема С Ы Н И Ж И З Н Ь

Прошло почти полгода с того трагического дня, который начался страшной вестью из Шереметьева.

Каждое утро мы зажигаем лампадку перед фотографиями Артема, Темы. А по вечерам гасим. Можно бы и не гасить, но жена Галя почему-то побаивается - как бы что не загорелось.

Если утром я не вижу её, это значит, что она сидит в своей комнате (бывшей комнате Артема), сидит перед Темиными фотографиями и плачет.

Я пытаюсь успокоить её, хотя мне и самому это дается с трудом. Но что делать, надо начинать новый день...

...Можно сказать, что Артему было на роду написано стать журналистом. В течение 7 месяцев, ещё до своего появления на свет, он "знакомился" с работой на телевидении. "Бывал" там вместе с мамой - редактором отдела культуры программы "Последние известия". Наверное, там он "генетически заинтересовался" телевидением - мама прекратила ходить туда только за два месяца до его рождения. Может быть, поэтому здание на Шаболовке Артем, кажется, всю жизнь любил больше, чем здание в Останкино.

Он родился 13 сентября 1960 года (после этого мы стали считать, и всегда будем считать, число "13" самым счастливым числом в нашей жизни, так же как и число "20", когда родилась наша дочь Марина).

Я отвез Галюшу в роддом на проспекте Мира утром того дня и остался ждать "результатов". Часа через два приехали мои родители, чуть позже Галина мама с нашей четырехлетней Мариной. Сидели, ждали, улыбались и тревожились одновременно. Время от времени к нам спускалась сестра, сообщала, что "у роженицы Боровик все развивается нормально". И уходила.

Мариша все допытывалась - кто у неё будет, сестричка или братик. Сестричку ей, кажется, хотелось больше - будет с ней играть.

А братик... Еще неизвестно, как себя с ним вести.

Около трех прибежала запыхавшаяся сестра, сказала радостно:

– Поздравляю, все в порядке - девочка!

Мы принялись обнимать и целовать друг друга.

– Две девочки - это значит мир на земле, - сказала моя мама.

– Конечно, - сказал я.

– Безусловно, - подтвердил мой отец.

– Ну вот, будет тебе сестричка, - сказала Галина мама.

– Сестричка! Сестричка!
– закричала счастливая Маришка.

Но тут примчалась другая сестра, ещё более запыхавшаяся, чем первая, и радостно выпалила:

– Поздравляю, мальчик!

Мы несколько остолбенели:

– Что, двойня?!

– Нет, просто ошиблись. У него очень длинные черные волосы на голове. Вот мы и решили поначалу, что он девочка, а потом рассмотрели - нет, мальчик. Маме его, роженице Боровик, тоже сперва сказали, что девочка. А когда сказали, что мальчик, она даже не поверила от радости! Пришлось показать...

– Мальчик и девочка - это вообще замечательно!
– воскликнула моя мама.

– Совсем другое дело!
– сказал отец.

– Да! Ух ты!
– сказал я, обалдев от счастья.

– Ну вот, Маришенька, теперь тебе будет братик!
– сказала Галина мама.

– Братик, братик!
– закричала Маришка, правда не с прежним воодушевлением.

В такой примерно обстановке, полной противоречий, появился на свет наш сын.

Впрочем, об обстановке надо сказать ещё вот что.

Так сложилось, что 15 сентября, то есть через день после рождения сына, я должен был вместе с группой журналистов лететь в качестве спецкора журнала "Огонек" в Нью-Йорк для освещения ещё только предстоящего, но уже заранее безусловно исторического, визита Генерального секретаря Н.С. Хрущева в ООН. На другой день, потрясая заграничным паспортом и авиационным билетом, я прорвался на третий этаж роддома, чтобы перед отъездом увидеть сына. К стеклянной двери медсестра подвела бледную, счастливую и необыкновенно красивую Галю со свертком в руках и развернула передо мной ту его часть, где, как я тут же сообразил, находилось личико моего собственного сына.

Личико было красным, волосы были действительно черными и длинными, а глазки - припухшие и почему-то сердитые. У меня от волнения пропал голос и я прохрипел, что ничего красивее не видел в жизни.

– Что?
– переспросила жена за стеклянной дверью.

Я повторил ту же фразу громче, и Галюша засмеялась, счастливая. Но на всякий случай переспросила:

– Нет, правда ведь красивый?

– Правда, - прошевелил я губами.

На другой день я улетел в Нью-Йорк весь взбаламученный и счастливый: и сын родился, и командировка интересная! Досадно было только, что не смогу встретить Галю с ним при выходе из роддома...

Так что с самого дня рождения, не считая те восемь месяцев, когда сын находился во чреве матери, жизнь его оказалась зависимой от перипетий моей журналистской жизни.

Мне и моему сыну предстояла довольно долгая разлука - и сразу, на другой день после его рождения! За жену я особенно не волновался, потому что две бабушки и один дедушка, конечно, окружат её густым вниманием. Но как сын будет без отца в первые же месяцы своего земного существования!? Кто будет руководить его кормлением?! Кто будет давать указания Гале по всем вопросам его воспитания?!.