Но Тема это лестное исключение не принял. Пришел в деканат и отказался: "Спасибо, но я всегда мечтал быть журналистом".

Мне звонил удивленный декан, выговривал: "Ну как же так, ведь мы его в д и п л о м а т ы направляем, а он, видите ли, "мечтает быть жкрналистом"! Да в Управлении кадров МИДа за эту его "мечту" мне так всыплют!"

Но мы с Галюшей были абсолютно на стороне сына. Да и мечтали мы о его журналистском будущем вместе. Я всегда считал и до сих пор считаю журналистику самой интересной профессией в мире. И не представлял его чиновником - пусть даже и в очень престижном МИДе.

Нам с женой повезло в жизни с друзьями. И Артем вместе с Маришей чуть ли не запросто общался с легендарными людьми, которые бывали у нас дома. Иногда - со своими детьми, а мы с женой бывали у них - тоже иногда со своими чадами и у которых мы бывали со своими детьми - с Маришей и Темой. Роман Кармен, Константин Симонов, Юлиан Семенов, Аркадий Сахнин...
– это только самые близкие друзья. А было ещё много хороших знакомых - писателей, журналистов, пользовавшихся известностью и славой.

И не только в Москве, но и в Нью-Йорке - Норман Мэйлер, Артур Миллер, Лилиан Хеллман, Дик Кэветт, Мэри Хемингуэй (вдова "Папы") и многие другие.

И Артему к четырнадцати-пятнадцати годам, мне кажется, стало ясно, что вся удивительная жизнь этих людей, их известность, их слава, любовь к ним читателей, зрителей - десятков или сотен миллионов людей - основана не только на их таланте и не только на прекрасных человеческих качествах, таких, как честность, верность в дружбе, отвага (почти все они прошли войну), но ещё и на огромной, серьезнейшей работе, работе, работе...

Я, конечно же, рассказывал Артему о том, как Хемингуэй - его кумир уже к пятнадцатилетнему возрасту - работал у своей конторки, заменявшей ему письменный стол, каждый божий день с шести утра до часу дня без перерыва...

У нас на дачном участке, на Пахре, в самый солнечный, самый "прогулочный" или "купальный" день с раннего утра было слышно, как стучит на пишущей машинке Юлик Семенов, которого от нас отделял лишь легкий штакетный заборчик.

В Нью-Йорке, где мы жили "дверь в дверь и душа в душу" с Мэлором Стуруа - тогда корреспондентом "Известий", - я и Галя не уставали удивляться его работоспособности.

Да и моя собственная журналистская, писательская и общественная работа не оставляли большого времени для неги и ничегонеделания. Ни когда мы были в Америке, ни когда жили дома, в Москве.

Иногда, поздно вечером, заходил к нам на дачу Константин Михайлович Симонов, приглашал меня погулять и при этом чуть шутливо задавал своим слегка грассирующим говорком вопрос:

– Ну что, старик-Боровик, сколько страничек ты сделал сегодня? Нет, только сурьезно...

И с моим ближайшим другом Юликом Семеновым мы, случалось, тоже "соревновались": "Ты сколько?" - "А ты сколько?"

Все это происходило на глазах Темки и не могло не отложиться в его душе.

Я думаю, это и было главным. Это было благоприятным фоном. А тот короткий "перронный" разговор оказался удачным толчком - маленьким, но ощутимым.

А закончился тот разговор моим вопросом:

– Обещаешь?

И ответом сына уже с подножки вагона:

– Обещаю.

У нас в семье такие слова произносились не часто. Но если произносились, то обычно отношение к ним было серьезным...

Гораздо позже, уже став взрослым человеком, Артем иногда, приходя к нам шутливо произносил, ловко подражая Симонову:

– Ну что, старик Боровик, сколько страничек ты сделал сегодня? Только сурьезно...

А иногда мы садились к столу, брали листок бумаги и начинали "соревновательные" подсчеты.

– Так, сколько тебе было лет, когда вышла твоя первая книжка? А сколько, когда ты впервые опубликовался в печати? А сколько?... И т.д.

Эти традиции соревновательности были заложены всем тем опытом наших друзенй, о котором я рассказывал.

Иногда в шутку он жаловался мне:

– Не повезло мне с батяней. Что бы я ни делал, все равно все кругом говорят: "Ну конечно, сын самого Боровика, ему отец помогает!"

Мы отдавали себе отчет в том, что проблема эта непростая. Знали, как много талантливых детей известных родителей (особенно в писательских и журналистских семьях) так всю жизнь и не могли переступить границы того пространства, на котором полагается падать яблоку недалеко от яблони, и той тени, которой покрывали это пространство их родители, достигшие успеха и признания.

Поэтому я в тон ему отвечал:

– Не беспокойся, очень скоро настанет время, когда про меня будут говорить: "Смотрите, вон идет отец самого Боровика!"