— Тогда расскажите мне немножко про собаку, — попросил он. — У вас случайно не сохранилось ее фотографии?

— Только этого мне не хватало, — отрезала миссис Мосс, — я, честно говоря, была только рада от нее избавиться.

— Да что вы говорите? — удивился Дигби Драйвер. — А почему бы это? Только из-за того, что она стала причиной смерти вашего брата, или что-нибудь еще?

— Да вообще-то…

Говоря по совести (если допустить наличие у нее таковой), Энни Моссити, разумеется, должна была бы упомянуть о подбитых мехом ботинках и перчатках, которые купила на деньги, уплаченные ей за Шустрика, но сейчас это обстоятельство как-то отошло в ее сознании на второй план. Надо также учесть, что благодаря загнанному вглубь себялюбию и укоренившейся привычке лгать самой себе она практически не сознавала переполнявшей ее жгучей зависти к брату, у которого было это близкое существо, и уж тем более не сознавала своей ненависти ко всему, что воплощал в себе этот песик, — к счастливому, безалаберному холостяцкому житью и всегдашней умиротворенности своего брата, к его плохо скрытому неприятию ее скудоумной тяги к благопристойности, к отсутствию всякого желания видеть ее в своем доме и выслушивать ее назойливые рассуждения о том, что ему следовало бы жениться. Шустрик, как и Алан, благодушно сносил ее присутствие, поддразнивал ее и даже был повинен — в меру своего собачьего разумения — в непростительном грехе сострадания к ней. Но поскольку и собака, и хозяин были далеко-далеко, все эти соображения можно было без долгих размышлений отбросить прочь.

— Ну, в общем… Видите ли… эта собака… она была такая… ну…

— Как, кстати, ее звали? — осведомился между делом Дигби Драйвер.

— Брат придумал ей кличку Шустрик. Так вот, она была злой и непослушной. Вы ведь знаете, что именно из-за ее непослушания с моим братом и случилось это ужасное несчастье…

— Она что, всегда была злой? Вы ее боялись? Она на вас когда-нибудь бросалась?

— Ну, в общем… нет, бросаться, пожалуй, не бросалась. Но зато у нее был просто несносный нрав, мистер Драйвер, если вы понимаете, что я имею в виду. Она была… удивительно нечистоплотна и невоспитанна. После этого несчастного случая никто не хотел ее брать. Я, как вы понимаете, не могла ее здесь держать. Ну и вот, после смерти брата…

— А на других животных она нападала?

— Еще как, особенно на кошек. Вот именно, на кошек. Гонялась за ними и тявкала.

— Значит, когда на днях стало известно, что она нападает на овец, вы не особенно удивились?

— Ну, пожалуй, не особенно. Да, в общем, можно сказать, что и совсем даже не удивилась. — Она подумала и добавила: — Нет, особенно я не удивилась.

— Значит, вы вполне допускаете, что она и есть одна из тех собак, которые нападают на овец?

— Ну, в общем… — Энни Моссити сообразила, что мистер Драйвер поймал ее на слове. — Ну, я только могу сказать, что, может быть, и да…

— Понятно. Но ведь собачка-то вроде была небольшая, да? Как по-вашему, могла бы она загрызть овцу?

— Ну, как сказать, это ж все-таки фокстерьер, они ведь должны на лис охотиться, правда, а ведь овечки, они же совсем беззащитные, правда, и если она, допустим, очень проголодалась… ох, мистер Драйвер, она иногда такое вытворяла! Я как-то зашла к брату, заглянула под рододендроновый куст, а она притащила туда такую дрянь… даже говорить не хочется, всю в этих… ну, знаете…

«Ясно, что собаку она терпеть не может и не станет возмущаться, если мы выставим ее кровожадным и злобным чудищем, — подумал про себя Дигби Драйвер, — а мне только этого и надо. Впрочем, кому-нибудь со стороны может прийти в голову еще один вопрос. Лучше уж задать его впрямую, а потом можно наконец-то смыться отсюда, вот только прислать вечерком кого-нибудь из местных сделать пару снимков».

— …вытащит это свое мерзкое вонючее одеяло из корзины и давай возить его по всему дому — ну уж, знаете, — хорошо, что его наконец-то выкинули…

— Миссис Мосс, я не совсем понимаю… вы мне, конечно, сумеете объяснить… почему вам пришла мысль продать собаку в Исследовательский центр? Ведь после смерти брата у вас, я полагаю, было полно забот. Зачем же лишние хлопоты? Ну, то есть, не легче ли было просто взять ее и усыпить?

— Мистер Драйвер, — проговорила Энни Моссити, мгновенно сообщив своему тону агрессивность, служившую ей безотказным средством обороны, — посредством этого тона она приучила своего начальника воздерживаться даже от самых мягких критических замечаний в ее адрес, и теперь он предпочитал молча терпеть ее огрехи, — надеюсь, вы не хотите этим сказать, что я нарочно хотела отдать собачку на муки? Если так, должна вас предупредить…

— Что вы, что вы, — осадил ее Дигби Драйвер, — я вовсе ничего такого не имел в виду. Напротив, миссис Мосс, я хотел узнать, как вам пришла в голову такая здравая, разумная идея.

— Ну, это зять меня надоумил, муж сестры то есть, — проговорила Энни Моссити, с легкостью поддаваясь на незамысловатую лесть. — Он ветеринар, живет неподалеку от Ньюкасла. Я при нем упомянула, что не хочу держать у себя эту собаку и собираюсь ее усыпить, а дня через два он сказал, что Лоусон-парк обратился к местным ветеринарам с просьбой подыскать взрослую домашнюю собаку для какого-то там опыта. Он так и сказал, что собака нужна взрослая и полностью прирученная. Он меня уверил, что ее не станут мучить, и объяснил, что общественный долг требует идти навстречу интересам науки…

«И после этого ты, позарившись на денежки, продала собаку своего покойного брата живодерам, так ведь, алчная ты старая стерва? Ведь и не задумалась, небось, соответствует ли это его пожеланиям».

— Выходит, миссис Мосс, на вас оказали давление и вам пришлось подчиниться, да? То есть вас упрашивали чуть ли не на коленях и вы решили сделать им такую любезность, да? — (Торговалась с ними небось с пеной у рта.) — Разумеется, всем нам присуще сознание общественного долга, да и потом это ведь менее жестоко, чем просто усыпить собаку, правда? В определенном смысле, вы спасли ей жизнь. — (Ну, если уж она и это проглотит, значит, проглотит что угодно.)

— Ну, в общем, да, пожалуй, потому что, видите ли, ну, то есть я не могла держать у себя собаку с таким злобным нравом, понимаете, но усыпить ее было бы жестоко, видите ли…

— Конечно-конечно. Вы совершенно правы. Ну что ж, с вашего позволения, я напишу статью о вас и о собаке, — (и без позволения все равно напишу, кляча нечесаная), — а вечерком, если можно, к вам зайдет мой коллега и сделает ваш снимочек — ну, ваш портрет в этой очаровательной комнатке.

Холод снаружи стоял убийственный, день угасал. Мистер Пауэлл, у которого болело горло и, судя по всему, поднималась температура, ежился на сквозняке и в десятый раз задавался вопросом, почему доктор Бойкот не закрыл окно. На самом деле доктор Бойкот — который, вызывая подчиненных на ковер, всегда чувствовал себя куда более противно и неловко, чем позволял себе показать, — попросту не замечал ни сквозняка, ни бедственного состояния мистера Пауэлла. Он уже решил про себя, что в свете того, о чем пойдет разговор, предлагать мистеру Пауэллу присесть неуместно; с другой стороны, сидеть самому, когда мистер Пауэлл стоит, тоже казалось неправильно. С учетом существовавших между ними до сих пор нормальных рабочих отношений, это было бы чересчур, и слова, которые мистер Бойкот собирался сказать, не достигли бы цели, а просто оставили бы мистера Пауэлла в убеждении, что вредный начальник к нему придирается: в этом случае мистер Пауэлл не устрашился бы должным образом. Следовательно, тактика холодной вежливости представлялась куда более многообещающей.