— Я много чего мог бы сказать, вот, — заговорил наконец Тайсон. — Ты не думай, Боб, я не того, чтоб увиливать. Только наш главный в Лосуне грит: не трепись, а я, знаешь, работу-то терять не хочу. Она, вишь, работа-то ладная, мне сейчас самая как раз подходящая.

— Оно верно, Гарри, работа подходящая, оно самое. Оно, конешно, рисковать-то не дело.

Еще одна пауза.

— Завтрашний день облава бут, слыхал? — спросил Роберт. — Этот, который одежей-то в Кендале торгует, он все и устроил для этой, для рыкламы. Я тоже пойду, дело-то занятное.

— Во как? — отозвался Тайсон. Снова молчание. Роберт допил пиво.

— Ну ладно, пойду-ка, а то рассемшись тут, ровно граф какой, за кружкой-то, — проговорил он, вставая; его подбитые гвоздями сапоги клацнули по плиточному полу. — Мне, старик, еще на выгон поспеть надо. Знаешь, ежели у вас псина какая и сбежала, так, может, это и не она овец-то режет; глядишь, ваше дело и сторона.

Он кивнул и двинулся к двери, за которой раздавался непрерывный треск и грохот: конистонская молодежь буйно отмечала День Гая Фокса. В последнюю секунду Тайсон дернул Роберта за рукав.

— Один из их злющий был, зараза, — пробормотал он в кружку и тут же принялся внимательно изучать вечернюю газету, не надев очков и держа ее вверх ногами.

— С меня, пожалуй, хватит! — заявил Шустрик. — Спекшись я, лис. Я вас потом догоню, ничего не поделаешь.

До рассвета оставалось еще около часа. Ночная охота на крутых западных склонах Голой горы оказалась на этот раз на редкость долгой и изматывающей. Если бы не сверхъестественная способность лиса безошибочно угадывать, куда ринется вспугнутая овца, они наверняка потеряли бы ее в темноте и охоту пришлось бы начинать с самого начала. Перед своей безвременной кончиной овца крепко лягнула и основательно помяла Рафа (в который уже раз!), и теперь он остервенело рвал ее на куски, не обращая внимания на то, что его кровь смешивается с овечьей; он грыз копыта, хрящи, кости и мясо, успокаивая свой дикий голод. Обломки овечьих костей, кольнувшие Шустрика в живот, когда он улегся вздремнуть, живо напомнили ему косточки морских свинок в золе достопамятной топки.

Шустрик проснулся в темноте с острым ощущением грозящей опасности, к тому же он обнаружил, что зверски замерз, все его тело затекло и задубело на холоде, так что он весьма скептически отнесся к тому, что ему по силам будет обратный путь к Бурому кряжу. Ему было не по себе. В голове стоял какой-то далекий звон, который на пределе слышимости трудно было отличить от завывания ветра, и, осмотревшись, Шустрик вновь ощутил, что его охватывает чувство покинутости и нереальности происходящего — симптом, который он слишком хорошо научился распознавать. Некоторое время, покуда Раф с лисом продолжали дрыхнуть, он побродил туда-сюда, затем снова улегся, и ему приснился жуткий кошмар, в котором он бесконечно падал в бездонную пропасть, пахнущую дезинфекцией и табаком. Очнувшись, Шустрик ощутил, что его ухо зажато в чьих-то острых зубах, и увидел подле себя лиса.

— Ну, проснись, голубчик, проснись!

— Ох, это сон! Ты ничего не слышал? Да нет, конечно, нет… — Шустрик с трудом поднялся с земли. — Я кричал во сне?

— Еще как. Дрыгался весь и орал как резаный. За милю слыхать.

— Извини. Придется мне повытаскивать перышки из головы, а? Она звенит, как та белая машина. Неудивительно, что столько шуму.

В смущении Шустрик проковылял несколько ярдов на трех лапах, помочился на ствол чахлой рябины и возвратился назад. Лис лежа следил за ним с миной отстраненного одобрения.

— Ты как, а? Уж не захворал? — Прежде чем Шустрик успел ответить, лис добавил: — Пойду большака побужу. Пора уж.

— Уже?

— Пора, тут нельзя больше.

— А куда?

— Вон туда, на ту верхотуру.

— Надеюсь, у меня хватит сил.

— Крепись, приятель. И так мы тут с тобой проваландались, того гляди погоня сядет, мешкать некогда.

Дождь прекратился. Все еще сонный Раф выволок из окоченевшей кучи останков переднюю ногу овцы и нес ее в зубах, покуда они поднимались по крутому склону и дальше к северному гребню Колючего холма. Но тут Шустрик стал отставать и в конце концов попросту лег. Раф с лисом возвратились к нему.

— Это выше моих сил, — пробормотал Шустрик. — Придется мне догонять вас потом. Что-то мне не по себе, Раф. Лапы совсем холодные.

Раф положил на землю овечью ногу и обнюхал Шустрика.

— Вроде бы с тобой все в порядке, ну разве что башка твоя, сам понимаешь.

— Я-то понимаю… Наверное, это лишь глядя на нее, все кажется так трудно. Честно говоря, Раф, я не вполне уверен, что там, внутри, — я. — Шустрик осторожно дернул задней лапой, как бы проверяя ее. — Что это? Стеклянная она, что ли? — Он встал и тут же снова рухнул на землю. — Моя лапа вроде как с другой стороны… этого…

Раф снова обнюхал Шустрика.

— Да нет, с твоей лапой полный порядок.

— Я понимаю, но она почему-то вон там.

— Это овечья нога, дурачок!

— Я не это имел в виду, — сказал Шустрик с совершенно несчастным видом. — Я не могу… Ну, как это? Не могу поговорить со своей лапой.

— Ишь, разболтамшись. Двигать надо! Когда ежели солнце встанет, мы отсюда не уберемся — крышка! Фермер, как глаза протрет…

— Да бросьте вы меня и уходите! — крикнул Шустрик в отчаянии. — Оставьте меня одного! Я вернусь еще до полудня. Никто меня и не увидит…