Все — кроме Светки Захоржевской. Той было все равно. Она лишь изредка снисходила до одноклассников, ненадолго выныривая из каких-то загадочных глубин, где постоянно обитала в гордом одиночестве. Светка была красавицей. Снежной королевой, которой никто не нужен. Впрочем, она тоже никому была не нужна. Штурмовать ее было все равно, что лезть на Эверест без альпинистского снаряжения. Никто и не пытался. А если и пытался, то сдавался уже на подступах.

Но однажды Люська застала Светку врасплох, прочитав в ее огромных серозеленых глазах такую смесь тревоги, страха, неуверенности, что поняла: да они же одинаковые, как близнецы! Теперь, по прошествии двадцати с лишним лет, Люси уже не могла точно вспомнить, как именно произошло их сближение, но к началу четвертого класса они уже были подругами.

Достучаться до Светки было трудно, но если уж она кого впускала в свою жизнь — это было всерьез. И все же Люська никогда не была спокойна. Она видела, как захватывает подругу какое-то новое увлечение, и как через какое-то время та остывает. Нет, это не касалось людей, но вдруг?.. Да, у них было много общего, и все же они были слишком разные. Кокос и персик — так Люська определяла их со Светкой сущность. Внутри Светка была мягкая и беззащитная, но снаружи ее покрывала броня, как у танка. У самой Люськи все было наоборот. Тонкая кожица, сочная мякоть — и твердая сердцевина. Она могла страдать, ныть, рыдать, но лишь пока ситуация не доходила до какой-то критической отметки. И только одному человеку потом удалось разгрызть это ядро…

Что скрывать, они со Светкой друг другу завидовали. Не черной завистью, конечно, но тем не менее. Светка завидовала Люськиной — на самом деле только видимой! — беззаботности бытия, способности привлекать к себе всеобщее внимание, а еще — как легко, играючи, она овладевала иностранными языками. Люська, в свою очередь, завидовала тому, как здорово Светка рисует, ее самодостаточности и отношениям с матерью. Но главное — Светка могла есть что угодно и не толстеть.

Последнее обстоятельство для Люськи было болевой точкой. Точнее, стало в тринадцать лет, когда сестрица Наташка внезапно выскочила замуж. Отправившись в гости к тетке в Упсалу, она познакомилась с профессором из Голландии. Профессор преподавал в Амстердамском университете историю античности, в Швецию приехал на симпозиум и зашел между делом навестить старого знакомого — теткиного мужа. Был он на двадцать с лишним лет старше Наташки, плешив и шепеляв, да еще и вдовец с сыном-подростком. Однако, благодаря удачной женитьбе, весьма состоятельный вдовец, что и решило дело.

Сестра не скрывала, что брак этот — исключительно деловое предприятие, в котором каждая сторона получает то, что хочет: Наташка эмиграцию и достаток, профессор — домохозяйку и постельные утехи в любое время.

Наташкин профессор Люське не нравился. О чем она сестре сказала прямо. И что у нее будет муж получше. Помоложе. Покрасивее. И по любви. Хотя… Тоже иностранец — да. Что там скрывать, Люська боялась. Боялась просто ходить по улицам. Не сказать, чтобы страх был совсем беспочвенным, Девяностые годы — это было по-настоящему страшно. Но больше ее пугало равнодушие людей.

«Патриотизм? — мысленно говорила Люська деду. — Ты сам говорил,

что родина — это, в первую очередь, люди. И ты ради этих людей всю жизнь рисковал собой. А они прошли мимо тебя, когда ты умирал. Что, нет? Когда папа умирал — стояли и смотрели. Никто не помог».

Умом она понимала, что рая на земле нет. Нигде не лучше. Что люди в массе везде одинаковы. И что от своих страхов она не избавится ни в какой другой стране. Но это не помогало.

Обиженная Наташка, сознающая к тому же, что сестра права, что жених у нее… так себе жених, укусила в ответ. Да так, словно заклятьем припечатала.

«Ты в зеркало-то на себя посмотри! — прошипела она. — Заморского принца тебе, помоложе да покрасивше. Да-да, жди! Твою смазливую мордашку ночью в постели не видно. А вот ляжки жирные и складки на животе никуда не денутся, все под рукой».

До этого момента Люська переживала не столько из-за своих габаритов, сколько из-за того, что якобы обжирает маму и сестру. Но теперь она словно посмотрела в зеркало тролля из сказки Андерсена. Посмотрела — и увидела безобразную жирную корову, на которую ни один мужчина никогда не посмотрит без отвращения.

Светке все эти страсти-мордасти были непонятны и смешны.

«Что за фигня? — морщилась она. — За тобой же Смирнов бегает. И этот еще, из параллельного, как его? И Пашка тебя вечно лапать пытается. Тоже, скажешь, от отвращения?»

Люська, подумав, находила объяснение. Смирнов списывает у нее французский. Лешка из параллельного живет рядом и иногда просит погулять с собакой, когда самому лень. А Пашка… Ну, тот просто маньяк, он всех лапает. Отсюда сложилось: парни обращают на нее внимание исключительно в корыстных целях. Как ни пыталась Светка ее разубедить, ничего не получалось.

Периодически Люська садилась на диету и пытала себя физкультурой. Сбросив в муках килограмм, срывалась и наедала обратно — с лихвой. Страдала, плакала — и снова ела.

Первый интернациональный — да и вообще первый — роман у нее приключился в десятом классе на подготовительных университетских курсах, где французский преподавал аспирант из Марселя. Аспирант был на восемь лет старше, но Люськой увлекся всерьез.

«Ну, и какую он в тебе нашел корысть?» — ехидно спрашивала Светка.

Корысть Люська обнаружить не могла, но все равно страдала. Возможно, именно оттого, что не могла. А еще — потому что страшно боялась секса. Боялась, что аспирант, раздев ее, тут же убежит с воплями ужаса, даже не надев штаны. А когда все прошло прекрасно, стала бояться, что он притворяется и не может придумать, как бы повежливее от нее отделаться.