Так, подумал Невейзер. Не пора ли начать счет подозреваемым?

1. Рогожин, повидавший несчетно женщин на своем веку, должен же наконец влюбиться? Это будет очень как-то по жизни и одновременно как-то вообще. Ну, сюжетно как-то. Любовь его ошеломляет, и он невесту погубляет, логики никакой, но на то и любовь.

2. Илья Гнатенков, человек со сложной психологией и биографией, он души не чает в приемной дочери, в нем может произойти надлом: да не доставайся же ты никому!

3. Вдовин, потому что псих и загадочно реагировал на слова о Кате.

4. Сам Невейзер, если сильно выпьет, потому что, когда он сильно выпьет, он не помнит себя и за себя не ручается.

5. Все отвергнутые женихи.

В общем, нечего думать, придется всех держать на подозрении, за всеми цепко наблюдать. Глаз не спускать с Кати. Ну, и окрест себя посматривать, помня о зловещем пророчестве бабушки Шульц.

Невейзер, не откладывая, стал вертеть головой и увидел направляющегося к нему человека пожилого возраста с приветливой улыбкой.

— Здравствуйте, — сказал этот человек. — Моргунков Даниил Владимирович. Д...д...директор д...д...данного товарищества. Бывший директор совхоза. Либерализовавшийся самодур, — со странной для заики гладкостью произнес он последние сложные слова. И усмехнулся.

— Это вы мне звонили?

— А вы, извините, кто?

— Свадьбу снимать приехал.

— Из города? В цирке новую программу видели?

— В цирке?

— Ну да. Конная группа есть? Обожаю цирк с детства! Трапеции! Коверные! Джигитовка!

— Как вы сказали?

— Я сказал: джигитовка. Это значит искусная скачка на конях с акробатическими трюками.

— Джигитовка?

— Джигитовка.

— И сами любите скакать на конях?

— Обожаю, но боюсь. Ни разу не садился. Лошадь вот завели, а я — только издали. Конь — это моя мечта, — очень серьезно сказал Моргунков и пошел руководить установкой столов.

Вот и джигит тебе! — поддразнил сам себя Невейзер.

Отойдя на три шага, Моргунков обернулся.

— А ч...ч...чего ты вылупился? — закричал он. — Так и будем глазами хлопать? А снимать, работать к...к...кто за нас будет? Живо чтоб у меня! — И развел руками, извиняясь: — Самодур! Такая уж натура... Уж вы снимите, будьте любезны.

И то дело, подумал Невейзер и пошел за камерой.

Но по пути решил, что это еще успеется, сначала не худо бы найти жениха и поговорить с ним. Посмотреть на него. Предупредить об опасности.

Родители Антона, наверное, были заняты приготовлениями к свадьбе: дом пустовал. Невейзер заглянул во все окна, обогнул дом, увидел лестницу, ведущую на чердак. Тихо поднялся. Услышал голоса, приложил ухо к двери. Голосов было два: басистый — подростковый и тонкий, неприятный — женский.

— Опять не выучил! — кричала женщина. — На улицах шататься они есть, а уроки делать их нет! Долбишься с ними, как последняя, а он хайло разинет, орясина, и молчит! Сопли-то подбери! Почему не выучил, спрашиваю?

— Бате помогал... — загудел голос подростка.

— Бате! Конечно, навоз возить важнее! И не бате, а отцу! Нет такого литературного слова: «батя»! Есть литературное слово: «отец»! Я тебе еще и по русскому двойку поставлю!

— По русскому-то за что? — безропотно гудел подросток.

Невейзер удивился и тихонько постучал. Стало тихо. Потом послышались шаги, и третий голос, не подростка и не женщины, спросил:

— Кому там?

— Телеоператор Виталий Невейзер по важному делу, — счел нужным официально представиться Невейзер.

Молчание за дверью.

— Эй! — сказал Невейзер.

Дверь открылась, он увидел недоуменного юношу лет двадцати с небольшим и сразу понял, что это Антон Прохарченко. Больше никого на чердаке не было.

— Можно войти?

Антон посторонился, впустил и опять запер дверь.

— А чего вам? — спросил он настороженно.

Невейзер не ответил. Он ошарашенно оглядывал чердак. Это был школьный класс. Пусть здесь стояла только одна парта, но это был точно школьный класс: с доской, с картами географическими и историческими, висящими вокруг, с листом «Экран успеваемости», с кумачовым транспарантом «Учиться, учиться и учиться» и другими несомненными приметами школы.

— Что, интересно? — спросил Антон, высматривая, нет ли в лице Невейзера усмешки.

— Очень. Только...

— А вы посмотрите!

Наверное, душа Антона устала от одиночества, и ему давно уже хотелось продемонстрировать суть своего существования на чердаке, да боялся глумления. И вот сразу доверился Невейзеру, у которого, надо сказать, было доброе, располагающее к себе лицо. (Раньше он любил поговаривать о себе: «Я всегда сначала кажусь порядочным человеком!» Фраза острая, но неглубокая и, пожалуй, неправдивая.)