Катя объяснила. В Золотой Долине есть потомки немцев Поволжья. И вот одна семья снялась и уехала в Германию, при этой семье жила теткою детей и сестрою главы семьи, Михаила Андреевича Шульца, Екатерина Андреевна Шульц, она уехать не захотела. Работала в полеводческой бригаде, пока были силы, потом вахтершей в Доме культуры, а вечерами для желающих, избегая одиночества, раскидывала на картах всякие пустяки. Будущего в точности не предсказывала, а так: трефовый король недоброе таит, пиковая дама козни строит, зато от червонного валета будет лестное предложение.

Однажды, несмотря на покровительство властей, в Золотую Долину нагрянула ревизия и обнаружила в совхозной кассе недостачу в полтора миллиона рублей. Директор за голову схватился. Стали сводить документы и перерасчитывать расчеты, недостача вышла меньше, всего триста тысяч рублей, директор поуспокоился, решено уже было наложить на главбуха Гумбольдта (опять-таки из поволжских немцев) штраф в 1,5 должностного оклада, а ревизионную комиссию как следует угостить.

Но тут участковый милиционер Яшмов, имевший сердце на Гумбольдта, потому что Гумбольдт всегда брал первое место на шахматных соревнованиях, а Яшмов всегда — только второе, пригласил из города своего кореша-следователя и повел кореша к бабушке Шульц. Кореш пугал ее дачей ложных показаний и сокрытием, недоносительством и соучастием, а много ли надо старой женщине, неоднократно пуганной за свою жизнь? Нагадала и сказала одно только слово: погреб.

Яшмов и кореш тут же — в погреб Гумбольдта и там при свидетелях вырыли семь трехлитровых банок, закатанных крышками, где оказалось ровнехонько полтора миллиона, деньги по тем временам сумасшедшие, на которые даже и не сообразишь, что можно сделать. Сам Гумбольдт не мог толково объяснить, как он собирался распорядиться деньгами, говорил только, что у него была мечта иметь миллион, а когда заимел, захотел иметь три миллиона. Зачем? — спрашивали его. Гумбольдт молчал, опустив голову.

И его посадили.

Жители села узнали, что бабушка Шульц навела на Гумбольдта следствие, и рассердились на нее. Ведь в конце концов, рассуждали они, человек никого не убил, не ограбил и даже денег не потратил, жил честно, скромно, гостеприимно, а средств совхозу и еще бы дали, как давали раньше, поскольку образцово-показательный, — за что погубила человека?

Стали бабушку Шульц пугать. Сперва пацаны ночами баловались, привязывая к окну на нитке гвоздик и постукивая. Потом молодежь сарайчик у нее сожгла. Потом кто-то поджег и сам дом. Конечно, в этом во всем сама бабушка виновата, люди в Золотой Долине добрые, и надо очень сильно их обидеть, чтобы довести до таких действий.

Бабушка Шульц смотрела на пожар молча и без слез, все имущество она, предвидев пожар, загодя вынесла с помощью Антоши Прохарченко, которому простили это за недалекость ума, и с помощью Антона же переправила свой скарб через Ельдигчу, ниже по течению, и стала там жить одна. В это трудно поверить, но она за одно лето сама, своими только старческими руками срубила себе избушку, сложила настоящую печь и вот живет так уже шесть лет, не появляясь на этой стороне, а бывших односельчан, приближающихся к дому ради любопытства, встречает высунутый из окна ствол ружья. Может, это и не ружье, а обрезок трубы, но проверять никто не стал.

Катя навещает старушку, которая ее любит. Любить-то любит, но однажды нагадала страшное. Смерть в день свадьбы. Сказав при этом, правда, что если постараться, то любой беды можно избежать.

— А как постараться? — спросил Невейзер.

— Как? — задумчиво спросила Катя. — Да я и не спрашивала. А вы что же, верите в такие вещи? В пророческие сны, в гадания?

— Раньше не верил, теперь верю.

— И я во все верю. Но в равной степени — ни во что. — И усмехнулась: — Вы не думайте, я не сумасшедшая, хотя у нас довольно много странных людей. Просто развита не по летам, скажем, так, умна не по-женски, хотя, нет, именно по-женски: цепко, гибко, почти изощренно, но не всегда логично и почти всегда стереотипно, отражая что-то прочитанное, услышанное и так далее. Женщины реже создают что-то новое в сфере мысли, это нужно признать.

— Вам нужно уехать, — сказал Невейзер.

— С вами?

— Почему? Хотя...

Воцарилось молчание, как говаривали раньше, и оно именно воцарилось, царствовало, а внутри этого молчания царствовала Катя. Она смилостивилась.

— Хорошо, я уеду. Для чего? Меня все манит и тревожит, я хочу яркости, хочу даже буйства, я обязательно впаду в алкоголизм, наркоманию, промискуитет.

— Чего?

— Промискуитет.

— Да? Понятно...

— И в результате я приду к тому же состоянию, в каком нахожусь уже сейчас. Так ради чего?

Невейзер чувствовал себя старшим другом, которому неуместно флиртовать с красавицей девушкой, он должен что-то посоветовать...

— Я понимаю... — сказал он.

— Что вы понимаете?

Невейзер понимал лишь то, что ему хочется молчать и любоваться Катей. Но она смотрит на него с надеждой, она — в свои-то годы — почему-то не чувствует интереса к жизни и говорит страшные слова, просто самоубийственные слова! Она ждет умного совета.

— Конечно... Не все так просто в жизни... Но и не все так сложно, — сказал Невейзер и тут же добавил: — Боже мой, какую чепуху я говорю!