Он принялся теребить податливую оболочку, скрывавшую содержимое, подковырнул уголок и понял, что это что-то вроде узорчатого шелкового носового платка, затвердевшего от гипса.

Отогнув угол – это оказалось просто, – он в две секунды развернул всю побелевшую от гипса тряпочку, и в руках у него оказался стеклянный брусочек. Его грани были слегка выщерблены, но он поблескивал, а его полупрозрачная глубь оказалась туманной, как дымчатый кварц.

Кути повернул его к свету, падавшему в окно…

И воздух словно задрожал, как будто где-то в небе ударили в огромный гонг, и он звенел и сотрясал землю на какой-то инфразвуковой ноте, слишком низкой для того, чтобы звук могло уловить человеческое ухо.

Горячие ветра Санта-Аны весь день расчесывали сухие травы на склонах гор Сан-Бернардино, как воздушный прилив продвигаясь на запад через разделенные расстоянием в несколько миль города Апленд и Фонтана, переливаясь через холмы Сан-Хосе в Лос-Анджелесскую низменность, откуда смахнули покрывало смога в море и позволили местным жителям с галлюцинаторной ясностью увидеть на фоне поразительно голубого неба пики Маунт-Вильсон и Маунт-Болди.

На улицах старых жилых кварталов пальмы гнулись, кивали головами и стряхивали сухие разлапистые листья на припаркованные автомобили, и красные плитки черепицы, расшатанные летними дождями и ветрами, вываливались из цементного ложа и разбивались на проезжей части, сплошь и рядом представлявшей собою две полоски выбитого бетона с растущей между ними травой. В непрерывное посвистывание и стоны ветра вплеталось лишь хриплое карканье ворон, безуспешно пытавшихся лететь против ветра.

Поодаль, на улицах, окружавших Восточную Лос-Анджелесскую транспортную развязку, где идущее с севера 5-е шоссе расходится на автострады, ведущие к Золотым воротам, Санта-Монике и Голливуду, горячий ветер весь день раскачивал на рессорах большие неторопливые автобусы Управления пассажирского транспорта, громыхающие по размягченному жарким солнцем асфальту, и извечный запах дизельного выхлопа и озона, смешанный с легкой клубнично-сладкой отдушкой отбросов, в этот день сменился на совершенно непривычный дух далеких трав и раскаленных камней пустыни Мохаве.

И в мгновение, когда солнце спустилось к горизонту, вычертив на алом фоне четкие силуэты деревьев и баков нефтехранилищ, возвышавшихся на холмах к западу от Санта-Моники, гораздо больше, чем обычно, автомобилей вдруг принялось метаться из ряда в ряд, наезжать на дорожные бордюры, врезаться в фонарные столбы или газетные тумбы или катиться вперед перед красными сигналами светофоров и врезаться в бамперы остановившихся впереди машин, и множество бездомных в Восточном Л.-А., и Флоренсе, и Инглвуде поспешили укрыться под магазинные тележки со своим нехитрым скарбом и взывали кто к Иисусу, кто к ФБР, кто к дьяволу, кто к каким-то своим неведомым прочим божествам, а на Малхолланд-драйв все автомобили, направлявшиеся к западу, дернулись направо, потом налево, а потом снова направо, как будто их водители принялись раскачиваться в такт одной и той же песне, передававшейся по радио.

На Лонг-Бич, в переулке позади обшарпанного многоквартирного дома полураздетый пожилой толстяк вдруг содрогнулся всем телом, выпустил ручки видавшей виды тачки, которую намеревался закатить в открытые двери гаража, и холодильник, шатко лежавший на ней, свалился точно ему на ногу; на хриплые крики и ругательства выбежала тучная молодая женщина, и, после того как они общими усилиями освободили пострадавшую ступню, толстяк, тяжело дыша, велел ей бежать наверх и приготовить ему ванну – холодную!

На Бродвее небо потемнело и зажглись неоновые вывески – очень часто магазины носили японские и корейские названия, но больше всего надписей было на испанском языке, – и многие прохожие из торопливой толпы пешеходов опасливо поглядывали на беззвездное небо. На тротуаре, под вывеской старого театра «Миллион долларов» мужчина в рваной нейлоновой куртке и мешковатых камуфляжных штанах крепко стиснул зубы, сдерживая рвущийся из груди крик, и тяжело прислонился к одному из изящных фонарных столбов.

Его левая рука, которая весь день оставалась холодной, хотя от жары лоб у него был постоянно покрыт крупными каплями пота, вдруг потеплела, сама собой поднялась и указала на запад. Заскорузлой правой рукой он сдвинул повыше козырек бейсболки и, прищурившись, уставился в ту сторону, как будто рассчитывал рассмотреть сквозь кирпичную стену театра, перед которой стоял, что-то, находившееся за много миль, за Голливудом, в направлении Беверли-Хиллз, что-то…

…что-то внезапно возникшее: то ли зарождающаяся всепоглощающая мгла, то ли маяк, засиявший где-то в той стороне, куда только что опустилось солнце.

– Прибавь жизни, – прошептал он себе. – Боже, прибавь жизни!

Он заставил себя отлепиться от столба. Пробираться сквозь толпу с выставленной вперед рукой было весьма нелегко, но люди, мимо которых он протискивался, совершенно не видели его, и, когда он добрался до остановки городского автобуса на улице, ему пришлось боком втискиваться на забитую пассажирами площадку.

И почти всю ночь сверчки молчали в темных дворах, и в коридорах пустых офисных зданий, и в придорожных травах, словно их перепугали одни и те же негромкие шаги.