Когда мать уезжала, то сказала сыну:

— Приезжай домой, Иванушко! Вместе с женой приезжай. Старею я, скучно одной. Жить дома будете хорошо.

Иван обещал уговорить молодую жену переехать в Унду, но тут подошел призыв в армию.

— За женкой-то поедешь? — осторожно спросила мать.

— Конечно, мама. У нас уж все решено. Погощу денька три и махну за Тамарой. Если самолет полетит.

— Полетит! Как не полетит! Чубодеров часто у нас садится, — обрадовалась мать и сразу заговорила веселее: — Да ты что не пьешь-то? Дай-ко и я с тобой рюмочку подниму. С возвращеньицем!

Узнав о приезде Ивана, к ним спустился со второго этажа сосед Андрей Котцов. Получив два дня отдыха, он был навеселе, ощущая полную свободу: жена на работе, дети в школе.

— Привет солдату! — сказал он, садясь на широкую лавку.

— Здравствуйте, Андрей Максимович, — ответил Иван. — Садитесь к столу.

Андрей не заставил себя упрашивать, поднял стопку.

— По случаю демобилизации из Советской Армии! С прибытием на родную землю!

— Все плаваете? — немного погодя, спросил Иван. — На Боевике? Что за судно?

— Приемо-транспортное судно. В каботажку ходим. Хочешь ко мне в команду?

Климцов помолчал, подумал.

— Пока отдохну. Там будет видно.

— Тоже верно. Где воевал? — спросил Котцов.

— Я не воевал, не пришлось…

— А, да… — Андрей махнул рукой и рассмеялся. — Оговорился. Прости. У нас, у фронтовиков, в привычку вошло: как встретимся, то первый вопрос — где воевал, на каком фронте. Да-а-а. А мы, брат, с Дорофеем Киндяковым хватили горячего. На боте плавали всю войну. Теперь он там под берегом стоит.

— Вьюн? Знаю. Мы с ребятами играли на нем в моряков, когда я в школе учился.

— И теперь сопленосые играют. Пусть. Может, вырастут — станут морскими скитальцами. Однако нынче деревянному флоту пришел конец. Отслужили свое бота и шхуны… Я тоже мечтаю плавать на тральце «Тралец — тральщик (жаргонное)».

Климцов одобрительно заметил:

— А что? Вы можете. Возраст еще позволяет.

— Могу, — Андрей захмелел, стал развязнее и откровеннее. — Верно ты оценил! А другие не ценят. Вот недавно было: парторг Митенев предлагал с капитанов меня снять, — я временно вожу судно, заменяю Дорофея, он клуб строит. А почему? Да потому, что шторм был, ночь, ни черта не видать… Не нашел елу с рыбаками… Вот за это самое и взъелся Митенев. Он, брат, у нас всему голова. Его даже Панькин побаивается.

— Это какой Митенев? — спросил Иван. — Бухгалтер, что ли?

— Он не только главбух, но и партийный секретарь. С ним ухо надо держать востро. Строгий мужик, волевой. Одним словом, как это сказано?… Во-люн-та-риз-ма. Ишь ты как!

— Зря наговариваешь, Андрюха, — сурово одернула мать. — Почто лишнего выпил? Митенев хороший мужик, деловой. Знаю его с малых лет. А тебя поделом постращали: судном ты правил, видать, неважно. На праду не обижайся. От правды отстанешь — куда пристанешь?

Котцов в изумлении уставился на Екатерину Прохоровну:

— И ты, мать, в ту же дудку? Вот не ожидал… А еще соседка!

— Соседка — не соседка, а думай, что говоришь.

Котцов помолчал, поводил пальцем по узору клеенки на столе, потом, положив руку на плечо Ивана, вернулся в своих воспоминаниях к войне:

— А мы с Дорофеем на боте плавали… Мины — не мины, обстрел — не обстрел — идем! Мы маленькие, в нас снарядом попасть трудно.

И вдруг он запел:

Р-растаял в далеком тумане Рыбачий,

Родимая наша земля-я-я…

Иван стал подтягивать. Мать смотрела на них и улыбалась, чуть-чуть захмелевшая. Тихонько гладила руку сына своей сухонькой рукой с выпуклыми прожилками вен. Песня кончилась. Иван сказал:

— Председатель мне квартиру обещал. Вези, говорит, семью — жилье дадим.

Мать ничего не успела сказать, перебил Котцов.

— Какая квартира? Да ты что, в самом-то деле? Здесь живи, с матерью. Весь низ пустой. А дом еще крепкий.

— Верно, низ-от пустой, — сказала мать нерешительно. — Но как тут жить-то? Везде хлам, печи развалились… С военной поры пустует полдома. Во всем низу я одна живу…

— Ну и что? — продолжал Котцов. — Печи можно поправить, хлам выкинуть. А ну, пойдем поглядим!

Он повел Ивана осматривать пустующее помещение.

В одной маленькой в два оконца комнате печь была цела, но вынуты несколько половиц в войну на дрова. В другой был разрушен дымоход печки. На полу валялись битые кирпичи, стекла, старые рассохшиеся ушаты, ломаные горшки и чугуны, обрезки кожи, сапожные колодки и другой мусор.

— Тут сапожник жил в войну-то, — пояснила Екатерина Прохоровна. — Умер в сорок пятом зимой от сердца…