— У тебя хорошая память.

— Ты о чем?

— Может, ты вспомнишь ещё и о том, зачем врал, будто знал моего брата?

— Геся, я же все тебя объяснил…

— И ты думаешь, что этого довольно?!

— А что я ещё могу сделать?

— Господи! Да оставь меня в покое!

— Не могу. Прости. Ты помнишь Лешку?

— Лиховцева?

— Да.

— Конечно, помню. Это же друг Николаши, очень приятный и воспитанный молодой человек. У него ещё была невеста, как её…

— Софья.

— Да, кажется, Софья. Ты не знаешь, как у них всё сложилось?

— Никак.

— Что?!

— Никак, говорю, не сложилось. Увидев его без ноги, невеста тот час выскочила за другого.

— Какой ужас!

— А его позвала быть шафером.

— Это невозможно! Ты врешь мне. Не знаю почему, но ты, верно, хочешь сделать мне больно!

— Нет, что ты.

— Тогда зачем ты вспомнил об этом?

— Просто он сказал тогда, что если нам суждено быть вместе, то мы будем. И нравится тебе или нет, то наша встреча это знак судьбы. Ты ведь тоже хотела меня найти, не правда ли?

— С чего ты взял?!

— А зачем ты рассказала своим новым товарищам обо мне? Кстати, зачем ты вообще с ними связалась?

— Это получилось случайно. А второе тебя вообще не касается!

— Ещё как касается. Помнишь, я говорил, что убью любого, если он будет угрожать тебе?

— Они вовсе мне не угрожают.

— Ошибаешься! Эти твои народники — полные отморозки. Рано или поздно, они вляпаются в какое-нибудь дерьмо и утянут тебя за собой.

— Они хотят только хорошего. Они борцы за народное счастье…

— И готовы перебить половину этого самого народа, чтобы осчастливить вторую.

— Как ты можешь так говорить? Ты же их совсем не знаешь!

— Зато я хорошо знаю, чем всё это кончится.

— И чем же? — раздался от двери насмешливый голос.

Гедвига и Дмитрий одновременно оглянулись и увидели стоящего в проеме Крашенинникова. Ипполит Сергеевич всё это время с нескрываемым интересом прислушивался к их разговору, но в последний момент не выдержал и вмешался.

— Дядя, тебя стучать не учили? — первым опомнился Дмитрий.

— А я, некоторым образом, у себя дома.

— Что?!

— Что слышали. Я снимаю эту квартиру для госпожи Берг и, следовательно, являюсь здесь хозяином.

— Это правда? — повернулся к девушке Будищев.

Та не нашла в себе сил ответить и лишь затравлено молчала, прикрыв лицо руками.

— Ну что же ты, голубушка, — продолжал адвокат. — Хоть бы дверь закрыла, ей богу.

— Вам не следовало так поступать, — глухо отозвалась модистка.

— Да, — бесстыдно согласился Ипполит. — Не слишком красиво получилось, но я даже рад, что услышал всё это. Не в каждом романе прочитаешь про такое!

— Ладно, пошел я, — хмуро заметил Дмитрий, с неприязнью глядя на Крашенинникова.

— Но вы так и не ответили, чем все это закончится?

— Для кого как.

— В каком смысле?

— Очень просто. Ты этих дурачков, вроде Максима, на смерть пошлешь, а сам будешь в шоколаде. Такие как ты — всегда в выигрыше.

— Вы фундаментально ошибаетесь на наш счет! Мы — борцы за народное счастье и не боимся сложить головы за свои идеалы. И если надо будет, то и я, не колеблясь, положу свою жизнь на алтарь революции. А вы способны на такое? Вы сможете пожертвовать собой, чтобы уничтожить тирана?

Дмитрий, некоторое время, не мигая, смотрел на упивавшегося своим красноречием Крашенинникова. Громкие слова адвоката не произвели на георгиевского кавалера ни малейшего впечатления, но вот явно сквозившее в них обвинение в трусости показалось обидным. И Будищев не выдержал.

— То, что вы собираетесь погибнуть, говорит лишь о вашем непрофессионализме, — с кривой усмешкой заявил он Ипполиту. — А теперь, если нет крыльев, посторонись.

— Каких крыльев? — удивился тот.

— А вот я тебя сейчас в окно выкину, тогда узнаешь, отчего люди не летают как птицы!

Дорога домой показалась графу Вадиму Дмитриевичу невыносимо долгой. Казалось что лошади еле плетутся, кучер совершенно их не понукает, а колесные оси скрипят так, как будто не видели смазки со времён выхода из каретной мастерской. Но хуже всего, казалось что каждый прохожий бездельник, каждый зевака завидев блудовскую карету ткал в неё пальцем и говорил окружающим: — «смотрите, это едет первое посмешище на весь Петербург»!

Наконец, экипаж остановился возле дома и чиновник для особых поручений, сделав каменное лицо, прошел мимо вытянувшегося перед ним швейцара и поднялся по лестнице к себе. Сестра, услышав шум, вышла из своей комнаты и встретила его на пороге гостиной.