— Ну, хватит! — решительно прекратила балаган Паулина Антоновна и обратилась к сыну: — За то, что ты не давал нашему гостю ни минуты покоя, тебе друг мой, придется отплатить ему той же любезностью. Изволь принести мандолину и что-нибудь сыграть.

— Хорошо, матушка, — с глубоким вздохом ответил гимназист и поплелся в детскую за инструментом.

— Глашенька, чай с десертом подашь нам в гостиную! — приказала хозяйка горничной и все дружно устремились на выход.

На десерт у Барановских были самые настоящие эклеры, а свежезаваренный кяхтинский [24] чай на вкус оказался просто восхитительным. Все это было под аккомпанемент мандолины, причем Будищев внимал игре мальчика с таким восхищением, будто перед ним играл сам Паганини. Володя даже несколько раз сбился с такта, но Дмитрий продолжал слушать со всем вниманием и даже похлопал совсем смутившемуся музыканту.

— Браво! Я думаю, молодой человек вполне заслужил пару пирожных.

Возражений не последовало, и мальчик, отложив свой инструмент, немедля напихал себе полный рот сладостей.

— А вы умеете играть? — неожиданно спросила Машенька, уже покончившая со своей долей.

— А как же, — невозмутимо тот отвечал ей и взялся за инструмент, сразу обратив на себя ещё большее внимание собравшихся.

— Просим-просим, — не без удивления в голосе отозвался Владимир Степанович и даже подвинул свое кресло поближе.

— «Шаги по кладбищу»! — Объявил название своего произведения самопровозглашенный музыкант.

И пока присутствующие переваривали столь странное для пьесы наименование, он начал размеренно стукать по деке пальцем, изображая неторопливую походку. Общее недоумение на лицах Барановских послужило наградой исполнителю, но вдруг он, резко захватив ногтями двух пальцев струну, довольно верно изобразил скрип отдираемой доски. И тут же исполнитель застучал по деке быстрее, как будто только что вальяжно шедший человек бросился наутёк. Ошарашенные зрители какое-то время молчали, а потом разразились просто гомерическим хохотом. Причем, на этот раз рассмеялась даже обычно невозмутимая горничная.

— Это невероятно! — вытирая выступившие от смеха слезы, проговорил Владимир Степанович. — Может, вы ещё и поете?

— У меня ужасный голос, — попробовал было отказаться Дмитрий, но его не послушали и дружно попросили исполнить что-нибудь ещё.

Делать было нечего, но молодой человек не собирался сдаваться. Петь и играть на музыкальных инструментах он действительно не умел и вообще не имел слуха. Однако в своей прошлой жизни он видел и слышал немало концертных номеров, где умение петь было совсем не главным. Перевернув мандолину, он принялся отстукивать себе ритм и запел неожиданно гнусавым голосом:

Зрители некогда прежде не слышавшие дуэт «Иваси» [25] , до появления которого было ещё более ста лет, приняли новый номер весьма благожелательно. Разве что у Глаши улыбка начала медленно сползать с лица, уступая место сначала растерянности, а затем возмущению.

— Вот, паразит! — охнула красная от возмущения горничная.

Тут Дмитрий от гнусавого дисканта перешел к не менее противному басу:

Дальнейший текст Будищев не запомнил, да и надобности в этом не было. Пошедшая пятнами горничная выбежала из гостиной вон, сопровождаемая взрывами хохота.

Барон Штиглиц с непроницаемым лицом рассматривал лежащие перед ним массивные золотые часы. Помощник сделал всё, как он просил, выбрал подороже и повнушительнее. Гравёр нанес приличествующую случаю надпись. Нижний чин, оказавший столь важную услугу главному банкиру России, наверняка, должен стать счастлив от такого знака внимания. Казалось, всё сделано правильно, но обстоятельства неведомым образом переменились.

— Папа, о чём ты думаешь? — спросил сидевший напротив Людвиг.

— Так, — неопределенно пожал плечами банкир и ласково посмотрел на сына.

Сказать, что барон любил сына — значило не сказать ничего! Он его обожал, боготворил, потакал ему во всем. А тот на радость отцу рос умным и красивым мальчиком. Дело в том, что он родился, когда Штиглицы уже потеряли надежду иметь наследников. Их единственный ребенок — тоже Людвиг — умер в младенчестве, и супружеская чета усыновила подкидыша. Маленькая девочка была найдена в их саду в корзинке с роскошными пеленками и запиской, что крещена по православному обряду — Надеждой.

Злые языки утверждали, что это внебрачная дочь брата императора — великого князя Михаила Павловича и придворный банкир, таким образом, помогает прикрыть грех одного из своих главных клиентов. Другие, ещё более злые языки, поговаривали, что маленькая Надежда Июнева — такую фамилию дали малышке, — внебрачная дочь самого Александра Людвиговича. Так это или нет — с определенностью не мог сказать никто. Сам барон, разумеется, молчал, а остальные ничего наверняка не знали. Во всяком случае, Штиглицы растили её как свою собственную дочь, и Господь вознаградил их.