Валентина застыла. Она ничего не сказала ему о Видале. Много раз пыталась, но слова не шли с языка.

– Почему? – еле слышно спросила она.

– Мне он нравится. И его фильмы тоже. Он независимый человек и делает то, что считает нужным, а не то, что требуют студии. Он видит действительность совсем не так, как обычные люди 4и отражает это в фильмах. Таким режиссером я хочу когда-нибудь стать.

Момент наступил. Валентина судорожно вцепилась в подлокотники плетеного кресла.

– Я и не знала, что ты хочешь быть режиссером, – сказала она, гадая, что сделает Александр, когда узнает правду.

Александр обернулся к матери и улыбнулся.

– Я всегда хотел им быть. Еще с тех пор, как Руби приводила меня в театр на репетиции «Гедды Габлер».

– Александр, мне кое-что нужно тебе сказать. – Сердце ее, казалось, вот-вот разорвется. – Мне следовало давно сделать это, но…

Звуки джаза наполнили воздух, заглушив ее слова.

– Ну не здорово ли? – восторженно завопил Александр, ероша угольно-черные кудри. – Спущусь вниз, послушаю! Этот саксофон просто чудо!

Валентина закрыла глаза. Она опять смалодушничала. Момент упущен. Но когда он снова настанет, она будет готова и мужество ее не покинет.

– Это настоящий юг,– объявил Александр, когда они уселись на лужайке. – Мы должны бы обедать джамбалай-ей или жареными бананами и крабами, вместо того чтобы питаться паштетом и сыром бри.

– Вздор, – добродушно отмахнулась Валентина, вытаскивая из корзинки французский батон и икру.

Александр неудержимо расхохотался.

– Ты безнадежна, мама! Никто не берет на пикник икру!

– Никто, кроме меня, – твердо объявила Валентина. – И шампанское!

Она торжественно вытащила бутылку и ведерко с колотым льдом.

– Ну и пикник! – покачал головой Александр, усаживаясь на траву рядом с матерью.

– Шампанское, молодой человек, – с притворной строгостью объявила Валентина, – не для вас.

Она помахала другой бутылкой, и Александр застонал:

– Ненавижу содовую! Мне уже почти двенадцать, и я достаточно взрослый для шампанского!

– Когда я была в твоем возрасте… – начала Валентина смеясь, но тут же осеклась. В возрасте Александра она жила в монастыре. И не знала, что на свете существуют такие вещи, как икра и шампанское. Или любовь и нежность.

– Что случилось, мама? – спросил Александр, встре-воженно хмурясь. Пальцы их переплелись.

– Ничего, – покачала она головой. – Просто глупые воспоминания.

– Если они тебя расстраивают, отвлекись. Лучше представь лишний раз, как здесь потрясно!

– Хорошо, – кивнула она, улыбаясь. – И за эту галантную речь ты заслуживаешь чего-то покрепче содовой. Открой шампанское, Александр. Давай наслаждаться жизнью!

– Неужели придется возвращаться в школу на следующей неделе? – жаловался Александр несколько дней спустя, когда они шли через рынок во французский квартал.

– Увы. Я сказала мистеру Левису, что нас не будет две недели.

Александр мрачно уставился на разноцветные фрукты и овощи.

– Я предпочитаю быть здесь, с тобой, – вздохнул он, останавливаясь, чтобы купить луизианских апельсинов.

– И я предпочитаю быть с тобой, – кивнула Валентина, отводя взгляд от маленьких крабов, извивающихся на подносе рыбного прилавка. – Но тебе скоро наскучит весь день оставаться одному, а если я задержусь еще на неделю, мистер Левис просто исключит тебя из школы.

– Я ничего не потеряю, – заверил ее Александр. – В школе на режиссера не выучишься. Я куда больше узнаю, вернувшись с тобой в Голливуд. И даже, наверно, смог бы посмотреть, как работает Ракоши. Я так ни разу и не был на площадке, пока ты снималась в «Императрице Матильде».

Глаза Валентины вновь затуманились. И без того бледное лицо, казалось, совсем побелело.

– Я хочу поговорить с тобой насчет Видала Ракоши, Александр. Мне было семнадцать, когда мы встретились. Я только что приехала в Голливуд.

– Откуда, мама? – спросил он, подбрасывая апельсин.

– Из монастыря на окраине маленького калифорнийского городка.

– Монастыря? – охнул Александр, широко раскрыв глаза. – Надеюсь, ты не собиралась стать монахиней?