— Слишком много думаешь, — откровенно сказал Мориц. — Либо не думай, либо не делай. Всё равно, что гонять шкурку насухую, как говаривал мой дед из Дендермонде. Все вы, университетские, с придурью. Вызывают? Доктор Зима?

— Да. Закончим и поеду. Есть там одна сволочь, глаз да глаз за ней нужен.

— То-то, я гляжу, у тебя все вокруг сволочи, безымянный солдат. Сволочь там, сволочь сям. И я, я тоже сволочь?

— И ты, — ответил Хаген, смутившись. — Но ведь и я же.

— Ну вот, — сказал Мориц, начиная улыбаться. — Хорошеньким же вещам учат в этих ваших университетах!

Какие бы совершенные методы дрессировки не применял Лидер, приходилось признать — они не сработали. Ни на йоту. Ни на грамм. Ни на геллер, ни на батцен.

Оказались полной туфтой.

Или — выражаясь формальным языком, — продемонстрировали свою абсолютную неэффективность.

— А, Юрген, — сказал доктор Зима. — Присоединяйтесь!

Хаген послушно занял место за его спиной.

И — раз-два! — мгновенно поменял свойства: был твёрдым, плотным, структурным — а превратился в гибкую, текучую субстанцию, аморфную копию того, чьё агрегатное состояние определялось перспективной целью.

Как показывал опыт, Кальт мог быть льдом и плазмой. Сгустком энергии. Чередование его термодинамических фаз подчинялось сложным закономерностям, природу которых вряд ли знал он сам. Лунный ритм? Возможно. Вспышки на Солнце? Вероятно. Но в «Абендштерн» он вернулся руководителем, администратором и немного — часовщиком, проверяющим работу собственноручно налаженного механизма.

Трум-пум-пум.

Бодрым, наступательным галопом они пронеслись по надземным этажам главного корпуса, заглядывая в каждый бокс, кабинет, угол, каждую комнату, щель, подсобку в поисках беспорядка. Всё оказалось на своих местах. Недавно назначенный начальник хозяйственного управления, долговязый Модель, суетился за троих, нещадно подгоняя клининг-бригаду. Коридоры благоухали чистотой и цитрусовым миксом, добавляемым в средство для мытья полов. От семенящего рядом аналитика разило подмышками и одеколоном. Хаген украдкой понюхал отворот своей куртки. Гарь, грязь, пот, сталь, ружейное масло. Резкий и сладковатый, ничем не выводимый запах бензина. Н-да, не фонтан.

— Ну вот, — сказал Кальт, обращаясь к своему спутнику, лакированному, рослому красавцу в новенькой, с иголочки, коричневой форме инспекционного отдела. — Вы видели всё. Доложите начальству, что работа лаборатории произвела на вас самое благоприятное впечатление. Так?

— Так, — повторил спутник. — Благоприятное. Доложу. Впечатление. Вас. На.

Его расфокусированный взгляд блуждал по стенам, цеплялся за эстампы, утопал в зеркалах.

— Молодчина, — поощрил Кальт. — Фрау Тоте поможет вам расставить слова. Пустяк, придирка, но и она имеет значение.

— Имеет. Так.

Челюсть фарфорово щёлкала, кинематографичное лицо блестело от слёз, свободно скатывающихся по щекам прямо за торчащий стоечкой картонный воротник. Кальт деликатно придерживал спутника за локоть. Другая ладонь покоилась на стриженном затылке инспектора. У Хагена перехватило горло. Вкус ненависти горячей волной распространился по корню языка. Невыносимая горечь! Во рту было сухо как на дне песчаного карьера.

— Некоторые люди склонны всё драматизировать, — чётко проговорил Кальт. — Не терплю драм.

Раз-два. Бойкие каблучки Тоте простучали зарю. Инспектор проснулся. Чтобы снова безнадёжно утонуть в насмешливых миндально-жёлтых — почти натуральных — глазах.

— Пойдёмте со мной, коллега! — пригласила Тоте. — Я вам всё-всё-всё здесь покажу.

Белохалатная научная стая наблюдала за позором эмиссара Улле. Кукловод воспользовался случаем, чтобы преподать урок. Каждый лектор мечтает о такой благодарной аудитории.

— Я рад видеть всех вас, — сказал Кальт руководителям секций, столпившимся поодаль в тревожном ожидании. — Готов уделить столько внимания, сколько потребуется. Но сначала я хотел бы поговорить с моим Юргеном, моим трудолюбивым Хагеном. Есть возражения?

Никаких возражений. Явственный вздох облегчения весенним сквозняком пронёсся по приёмной и вылетел в приотворённую форточку, откуда доносился перестук капели под жалобное взрёвывание буксующих грузовиков.

— Ах, подождите, подождите! — жалобно вскричала сестра Кленце, вынося поднос с апфелькухеном. Все лица, уже готовые расплыться в улыбке, обратились к Кальту.

— Правильно, — одобрил он. — Я вернулся. Это праздник. Привёз подарки и инспектора. Хох!

Жизнь лаборатории входила в привычное русло.

Глядя на то, как солидные учёные с детским удовольствием чокаются рюмками, наспех вымытыми девочками из сопровождения, как высокомерные программисты щиплют за бока суровых безопасниц и дурашливо уворачиваются от затрещин, как шушукаются аналитики, на ходу соображая, какими ещё форс-мажорами прикрыть вчерашнюю гулянку, наконец, наблюдая за Кальтом, неохотно подносящим ко рту кусок пирога под рукоплескания сотрудников, Хаген понял одну вещь. Нет, даже две вещи:

Раз. Доктор Зима безумен.