Франц промолчал, но двинул уголком рта, очень узнаваемо. Побарабанил по рулю и ответил, как показалось Хагену, невпопад:

— Жизнь — мозаика. То так, то эдак. Ничего. Я же выжил.

— Было больно?

Хаген сам не знал, зачем это спросил. Уж точно не для того, чтобы позлорадствовать. Ресницы Франца затрепетали, приглушая яркие огоньки. На лице мелькнула тень стыда и ярости, слишком слабая и затухшая самопроизвольно.

— Нет. Не больно.

— Врёте, — возразил Хаген.

Франц усмехнулся:

— Как и вы.

Какое-то время они сидели, прислушиваясь к щелчкам радиатора. На бледных щеках Франца распускались розы.

— Было больно, — произнёс он наконец, смотря куда-то вдаль. — Запредельно. Нестерпимо. Но я знаю, с кем танцую. А вы — не знаете.

— Вы меня ненавидите, — сказал Хаген.

Франц подумал, качнул головой.

— Нет. Но я вас уничтожу.

— Это будет сложно. Кальт решил, что вы должны меня защищать.

— Я буду. Но иногда одно другому не мешает. Я подожду и постараюсь поймать момент.

— Я мог бы уничтожить вас раньше, — сказал Хаген. — Кажется, сейчас у меня появилась такая возможность.

Франц обдумал и это, сосредоточенно и тщательно как всегда.

— Скорее всего, вы правы. Но вы не воспользуетесь этой возможностью. Так что шансов у меня — объективно больше…

Он опять замолчал. Потом спросил:

— Хотите леденец?

— Отравленный?

— Нет. Мятный. Почти натуральный. Так сейчас говорят — «почти натуральный». Вкусный.

— Давайте.

Леденцы и впрямь оказались вкусными. К моменту возвращения Кальта они успели съесть по три и по очереди запить водой из пластиковой бутылки.

***

Кальт принёс на себе полтора литра дождя, запах сигарет, тлеющих проводов и озона. Всё чужое, ничего своего. Привыкший воспринимать людей носом Хаген призадумался бы, но терапист сбил его с толку, бесцеремонно оттеснив хрустящим боком и воздвигнувшись рядом. Его прорезиненный плащ был усеян крупными каплями, в каждой из которых отражался кусочек мира.

— Забудьте про «Кроненверк». Я отобрал вас у Виллема, упрямая вы голова. Был готов купить, но удалось решить вопрос иначе. Возвращать вас в отдел — всё равно, что позволять забивать гвозди микроскопом. Глупо и нерентабельно.

— Он… согласился меня отпустить?

— Ну нет, он протестовал. Кажется, у него были виды на вас. Но я привёл свои доводы, более весомые, и ему пришлось признать мою правоту.

«Доводы, — подумал Хаген. — Где-то я такое уже слышал. Ах, да, у Морица. Мы все поём одни и те же песни и танцуем как заведённые. А вот и хореограф, режиссёр-постановщик. Байдену с ним не тягаться. Для таких танцев он не слишком подвижен».

— Домой, — сказал Кальт. — Франц, вези нас домой!

Он откинулся на подушки, запрокинув голову. Через шею, наискось и до самой ключицы, змеилась едва заметная царапина — заживший старый шрам, исчерканный бледными стежками. «Кто-то хотел, — отметил Хаген. — Хотел да не смог. Сорвалось. Может, Франц? Или тот, кто до меня?»

Сидя рядом с терапистом, он ещё отчётливее осознал разницу в росте. Обычно Кальт слегка сутулился, и его рост скрадывался, маскировался окружающими предметами, перемещениями, событиями, веером вылетающими из рукавов. Но день подходил к концу, иллюзии развеивались. Уже можно было подводить итоги: сначала хозяин — безразмерный волшебник, затем Франц — печальная вещь, а уже потом — он, Хаген, бедный усталый путник с побитой мордой.

Селяви, как говорят в Дендермонде. Или где-то ещё.

— Вы что-то хотели спросить, — напомнил Кальт.

— Что такое «Тайфун-С»?

— Газ. Чертовски экономичный. Из остатков, из объедков, из обрезков-лоскутков. Всё, как любит Улле. И для войны, и для дома, и для сельского хозяйства.

— Я не знал, что вы химик.

— А я и не химик. Я руковожу химиками. Можно сказать, вдохновляю их на открытия. Своего рода научная муза.

— И на ком вы проводили испытания?

— На вредителях, — сонно сказал терапист. Его голова запрокинулась ещё сильнее, он отключался, не обращая внимания на тряску. Видимо, его убаюкивал шум дождя. — Полная и окончательная дезинфекция… дезин…секция… Пять минут и готово, можно прибираться, выносить, наводить порядок… Я засекал время. Пять. Ну, максимум пять-сорок пять…

Фактор неожиданности. И трезвая оценка своих возможностей. Прежде всего — расстегнуть ремень. Дальше произойдёт что-то, мыслимое только в теории. Гипотетическое. Умозрительное. Плохо быть только техником, а не машиной для убийства с отшлифованными до блеска рефлекторными дугами, как этот красавец-штурмовичок, тренированная сволочь. Плохо и неосмотрительно. И всё же, глаза боятся, а руки делают… если приступать, то сейчас — тик-так, тихий час, детское время.

Дело мастера боится.