Шрифт:
— Что? Повтори.
— Да, я хочу. И я не безымянный солдат. Меня зовут Юрген.
Он закрыл глаза, чтобы не видеть их торжествующих лиц. Но почему-то всё равно увидел их, как негативы, проявленные прямо на сетчатке.
— Хайль, Юрген! — весело сказал Мориц.
А потом…
— Хайль, Юрген! — поприветствовала его Группа.
[1] Цит. из перевода «SS — MANN UND BLUTS — FRAGE» (репринтное издание). http://www.libros.am/book/read/id/161126/slug/ehsehsovec-i-vopros-krovi-reprintnoe-izdanie.
.
Глава 10. Ложная память
Охая и ёжась, в несколько подходов и передышек, он стянул флисовое бельё, а за ним — сетчатую майку, мокрую от пота. Мелкими, робкими, подкрадывающимися шагами приблизился к зеркалу и замер в оцепенении от неверия, балансируя на грани ярости и удивления.
Сволочь! Он меня изувечил!
Багровое пятно, расползшееся по правому боку, тянуло щупальца к сердцу. Натянутая кожа горела и сочилась кровью из множества мелких порезов. Боль в ребрах — спасибо Краузе, но всё, что вокруг, и другой бок, и спина, и— особенно пугающе — цепочка чёрных пятен вокруг шеи — это уже дело рук и ног профессионала более высокого уровня. Когда только успел? И лицо…
Лицо, впрочем, пострадало меньше, чем можно было ожидать. Судя по ощущениям, оно должно было заплыть до неузнаваемости, покрыться кровавой коркой, но в действительности кожа лопнула всего в двух местах, а основные следы побоев ещё не успели проявиться.
Гораздо больше его потрясло выражение. Хаген даже помотал головой, чтобы убедиться, что трагическая маска — со втянутыми щеками, выпирающими скуловыми костями, тёмными, свинцовыми подглазьями — действительно его и приросла намертво.
Что же они со мной сделали!
Морщась от жалости к себе, он медленно провёл по лбу и крыльям носа, оглаживая и расправляя, проверил твёрдость перегородки — держится, переключился на висок — там тоже ощущалась какая-то неправильность.
Франц. Ах, Франц!
«Я запомню, — подумал он с холодной решимостью. — Запомню и верну с процентами. Стажировка? Ну да, я немного туповат, но вколоченное остаётся на века. Будь уверен, я постараюсь заплатить за обучение».
Вернуть должок. Отплатить с лихвой. Постараюсь — но как? Дешёвая мелодрамка. Зингшпиль «Увы и ах». Он оторвался от зеркала и поплёлся в душ, держась поближе к стене. Всё вокруг ходило ходуном, пол изгибался и казался смазанным жиром — ноги так и разъезжались. Следовало позвать медсестёр, пожалуй, это самое разумное, что он мог бы сделать, но ему с таким трудом удалось отстоять право вымыться самостоятельно. Девушки были симпатичные, крепкие, добродушные, и всё же при мысли о чужих прикосновениях его начинало мутить.
«Территория, — он с опаской подставил плечи под прохладные водяные градины. — Ох, дья… Бомбы? Нет, тут не бомбы. И вот опять: нам повезло, что Райх долгое время брал всё на себя. Откупались. Ну да, Пасифик откупался чем мог, щедро, от души… и давайте не будем об этике, к чёрту этику… откупался — и слава богу, дал бы больше и втридорога, и ведь это могло продолжаться вечно, а потом что-то освободило руки, а в руках-то оружие… То-то и оно. А есть ли оружие в Пасифике? Заводы, автоматические линии. Действующая армия?»
Он не помнил.
Ошибка именно в этом. Выключив воду, он привалился к стене и блаженно растёкся, отдыхая. Всё дело в памяти. Легко сражаться, когда помнишь, за что сражаешься. Без земли, без имени — невесомое перекати-поле. А у них есть Райх, даже у Франца, даже у этого чертёныша Морица… И только Кальт пашет на каком-то своём высокооктановом топливе, государство в государстве. Остальные — укоренённые. Стая. Группа.
«Я мог бы жить здесь, — признал он с горькой ясностью, удивившей даже его самого. — Ну честно, положа руку на сердце. Я бы привык. Дали бы ещё по морде раз или два, а потом, отвесивши оплеух, зарядили основной курс: да в печень, да по почкам, да в пах… Гипсовый Франц — большой специалист, а на подошве у него подковки — это же просто невыразимое счастье, что по голени, а не в пах! Пара сеансов, и я бы сдался: не герой, чего уж там. Одна загвоздка — нет места. Терпеть не могу общежития, и никогда не мог — всю эту скученность, тесноту, шевеления, общие вещи, голоса над ухом, смех, запахи…»
Запахи…
Хлорка, мокрый кирпич, дешевое мыло и много-много других — потных, душных, кислых и терпких спросонья. Подъём в пять и быстро-быстро, клик-клак, клик-клак: заправить кровать, выровнять по нитке, отбить кромку, отсыревшие вещи на разгоряченное тело, а стоит зазеваться — и кто-нибудь обязательно хлестнёт свёрнутым в трубку полотенцем между лопаток…
«Эй-эй, этого никогда не было! — встрепенулся, оборвал он себя. — Стоп! Учёбка. Что такое „учёбка“? Ложная память. Теперь понимаю. Меня ранили, и я заразился чужими воспоминаниями. Кого я увижу в зеркале в следующий раз? Себя? Или безымянного солдата?