Шуршали волны. Золотой песок сыпался в траншею, и это тоже было хорошо. «Я вам верю, — отвечал Хаген. — Знаете, что самое ужасное? Что я вам всё равно верю. Вот у них есть райх и ничего, кроме райха, а что есть у меня, кроме вас? Ничего, ничего… Но имейте в виду: когда я вернусь, будет разбор полётов. Потому что я не простил!»

Он лгал, очень неумело, и Инженер, конечно, понял это. Он обнял Хагена так, что затрещали кости, а булавка галстука вонзилась в предплечье. «Откройте же глаза!» — попросил он. Хаген зажмурился от непереносимой яркости, луч света был направлен прямо ему в лицо.

— Пора-пора, — сказал малыш Уго. Докторский халат на его громоздкой туше смотрелся нелепо, как воздушная пачка балерины.

— Мой выход? — прошептал Хаген. — Наконец-то. О, наконец-то!

Уго хмыкнул.

— Тебе понравится, — пообещал он.

***

Смена декораций. А вот и морозильник «Моргенштерн»!

Разыгравшаяся вьюга подхватила Хагена, закружила, провальсировала с ним по гулким коридорам, слегка потрепала, уколола литической смесью и приволокла как трофей, отвоёванный у лихорадки, прямо во временную обитель доктора Зимы.

Безразмерно упругое кресло-сугроб поглотило его как… как сугроб.

Как китовое чрево.

И в этом чреве он был не один.

— Сортировочная. Альтенвальд. Двадцать два.

Трещали сверчки. Приглушённо крякала радиоточка, сообщая о приведении частей в боевую готовность, перемещении дивизий, сосредоточении войск на первой линии предполагаемого фронта, агитации, эвакуации, психоактивизации офицерского состава, ещё какой-то бла-блации. Громоздкие канцелярские слова перемежались цифрами — оперативные сводки, показатели мобилизационной готовности, отчёты об отправке продукции с военных линий. «Штальгротте», Первая Транспортная, «Вольфсберг», «Кроненверк»…

Вещание велось на особой частоте, население слушало другие голоса — военно-патриотические радиопьесы, оптимистичные новостные блоки, избранные отрывки из речей Лидера и марши, марши, марши… Райху не требовалось готовиться к войне, он был готов к ней изначально и теперь чистил пёрышки и полировал железный клюв.

— Двадцать. Двадцать. Не пройдёт.

— Почему? — спросил плоский голос, бесцветный и бесполый. Знакомый.

— Узел перегружен. А вы предлагаете сделать его центральным.

— А что предлагаете вы?

— Зоннен-Банхоф. Третья запасная. Алая линия.

— Не помню.

— Так поднимите зад! И поднимите схему Нормайера. Архив «Датен-прим».

— Подниму, — согласился голос. — Мне только не совсем понятно, откуда вам известно, но… Спасибо, Айзек. Я проверю и свяжусь с вами позднее. В районе семи. А теперь я хотел бы…

— Я занят, — сказал тот, кто действительно когда-то был Айзеком, но с тех пор успел слегка измениться. — Занят. Я. Отбой.

Он оборвал связь, и сразу смолкли сверчки, захлебнулась рация. Стало тихо и пусто, и даже зрители прекратили простуженно сморкаться и шуршать программками. Второй акт зингшпиля обещал быть по-настоящему захватывающим.

Что же касается Хагена, то его больше всего заботила судьба главного героя.

— Так, — произнёс Кальт.

Он сидел, отвернувшись лицом к монитору, на котором распускались чудо-цветы, буйные и прекрасные многократной замысловатой повторяемостью крутого завитка. Шторы были задёрнуты, свет приглушён, и синее мерцание экрана производило гипнотический эффект, рассеивая внимание, но не давая ему отвлечься от сгорбленной фигуры, которая даже в сложенном состоянии была выше и осязаемей всего, что находилось в комнате.

— Как вы себя чувствуете?

— Хор-рошо, — выдавил Хаген.

Его колотила крупная дрожь. Конвоиры не позволили одеться, и сейчас он морозил зад в сугробе, будучи облачён лишь в майку и боксеры. Поверхность кресла покрывала пузырчатая инистая плёнка, похрустывающая при любом движении как ледяная вафля.

Мысленно Хаген уже несколько раз прокручивал сцену допроса от и до, начиная с того момента, когда его заведут в кабинет с заломленными назад руками и заканчивая… нет, не заканчивая, сознание упорно противилось сценам, которые рисовало воображение. Маячки. Он был нашпигован электродами, начинён взрывчаткой, как любая игрушка доктора Зимы. Это соображение вдруг привело его в ярость, подействовало не хуже глотка чистого спирта.

Чёрта с два. Чёрта с два!

— Хорошо, — равнодушно повторил Кальт. — Тогда начнём.

Он провёл ладонью по стенной панели, активируя сенсорный экран, и прикоснулся к кнопке вызова.

***

Франц вошёл сразу же, как будто долгое время стоял у двери, прижимаясь к ней ухом.

И всё бы ничего, но он скользил походкой лунного жителя, не решающегося оторвать взгляд от неровной, бугристой поверхности. Каждый шаг давался с трудом. В кабинете не было ничего страшного, разве что сам интерьер мог покоробить убеждённых противников минимализма, но взглянув на лицо гипсового охотника, Хаген почувствовал, как его самого накрывает волна леденящего ужаса.