— Айзек тебя убьёт!

— Айзек он для меня! А для тебя он герр доктор, шеф, хозяин. Которого ты запросто слил, маленькое дрянцо!

— Кто тебе сказал?

— А мне не нужно говорить, — прошептал Франц, уткнувшись ему в макушку, раздвигая жарким дыханием корни волос. Лезвие вошло глубже, надрывая плоть. — Мне не нужно говорить, солдат, всё написано у тебя на лице. Не лицо, а энциклопедия, и чего там только нет. Я чувствую твои мысли. С каждым днём всё громче. Давай, смейся. Смех — лучшее лекарство!

— Сломаешь мне…

— Ещё бы. Ай, не повезло. Не сыграть тебе на клавикордах. Больно, да? Больно? Сейчас ему ломают мозг. Слышишь, как он кричит? Никто не слышит, кроме меня!

Он опять надавил, чем-то хрустнул, и Хаген поплыл, погружаясь в чёрные воды, безвольно обвисая в медвежьем захвате. Мир кружился и удалялся, и Леманн вопрошал уже с противоположного конца комнаты, узкой и длинной как телескопическая линейка.

— О чём вы там шепчетесь? Эй-эй, мастера! Чур не шептаться! Что там, что там… о чём там…

— О девочках, — насмешливый голос Франца звучал тоже издалека. Линейка продолжала раздвигаться, крестообразно раскладываясь квадрат за квадратом, парсек за парсеком, относя всё живое на край вселенной. — Мы с солдатом те ещё ходоки. Направо и налево, шмыг и в дамки! Да, солдат? Скажи «да», мой славный! Ах, какая жалость, гляньте-ка — упился в доску и сомлел.

— Должно быть, его заездила фрау Тоте, — хохотнул кто-то. — Она уже его искала. Счастливчик, а?

— Даже не подозреваешь, до чего ты прав! Всем-то он по сердцу, как волшебный талер! Кто положит в кошелёк, тому год сопутствует удача.

— Что-то твоему доктору она не сильно улыбнулась!

— Улыбнётся ещё, — процедил Франц. — Я уж постараюсь. Пошли, солдат, провожу, а то лестницы здесь крутые, не ровен час — свернёшь себе шею! Пойдём, мой приз, моя счастливая монетка!

Он стиснул вырывающееся тело, вгоняя нож наискось под нижнее ребро. Хаген захрипел, опрокидываясь назад, ослеплённый плюющими в глаза призматическими осколками тысячи солнц. Один из осколков угодил прямо в зрачок, и сразу стало темно и глухо, и барабанные перепонки сжались от давления воды, когда илистое дно стало медленно приближаться и в черноте забрезжили остовы затонувших кораблей…

Пасифик! Я не могу!..

Из последних сил он извернулся и, внезапно ухнув вниз, засадил плечом вполоборота, вкладывая в удар слепую и яростную мощь раскручивающейся пружины. Не ожидающий подвоха Франц откачнулся назад. Хаген толкнул ещё, отчаянно вывинчиваясь, скидывая с себя удушающий хомут и цепкие пальцы, защипнувшие одежду. Захват разомкнулся. Освободившаяся грудная клетка наполнилась воздухом. С резким выдохом Хаген сложился, заехал шишечкой локтя по чему-то твёрдому — о, какая боль! — и метнулся вбок и вперёд, расталкивая оторопевших мастеров.

— Вот же дерьмо! — изумлённо воскликнул Франц, бросаясь следом.

***

Шёл второй час ночи.

Точнее, шесть минут третьего. Шесть минут третьего дыхания, открывшегося после второго.

Самой тягостной и неудобной была необходимость сохранять тишину — опираться на стопу так, чтобы не заскрипеть подошвой, не шаркнуть о плиты — чуткие локаторы Франца улавливали каждый шорох. Он был совсем рядом — Хаген слышал его тяжёлую поступь, посапывание, шелест одежды — охотник не пытался скрываться. Время от времени он начинал говорить. А потом прибавлял ходу, и Хагену приходилось выжимать остатки сил, чтобы оставаться впереди.

Если он ускорится, я труп. И если нет. В любом случае.

Сейчас их разделял один поворот. И преследователь неуклонно сокращал расстояние.

— Йорген, — позвал Франц. — Остановись. Подожди своего капитана!

Хаген моргнул. Слёзы набухали сами, затуманивая обзор. Наверное, это и есть туннельное зрение. Тьма сгущалась по краям, скашивая взгляд, он мог видеть скачущие пятна, будто пришпиленные к сетчатке помпоны делали рывок, перекатываясь на новое место.

— Не беги, а то упадёшь. И не сможешь подняться.

Что верно, то верно.

— Мудак! — бросил Хаген через плечо. — Какой же ты мудила!

Франц засмеялся.

— Я тебя вижу. Солдат, я тебя вижу!

— Знаю, — сказал Хаген.

Он не стал оглядываться, заметив впереди кое-что любопытное. Лестничный подъём, отделённый приоткрытой дверью. Достаточно прочной, чтобы выдержать натиск. Конечно, всё это имело смысл лишь в том случае, если на обратной стороне была задвижка, или скоба, или крючок.