Сид подавленно молчал. Слова Старины Тома так сильно запали ему в душу, что он просто не знал, что сказать. И постепенно в его мозгу складывалась истинная картина произошедшего. Отец взял его с собой в шахту нарочно, чтобы погубить? Знал, что у него не хватит духа отказаться, а рабочие все равно не смогут убедить Виктора не брать мальчика вниз, думая, что так велел Мэтс. Но ведь отец знал также и о запрете пускать Сида вниз, наверняка догадывался и о том, что ему может стать плохо на такой большой глубине. Выходит, все-таки повел его туда специально? Решил осуществить давнее, еще с самого младенчества сына, намерение убить его? Но зачем же тогда он так твердил о том, как любит его? Ну, ясно — был сильно пьян. А может быть, уже тогда задумал коварный план и раскаивался в том, что сделает? Как бы то ни было, но Сид почувствовал закипавшую в нем ярость, намного сильнее той, что он испытывал к Деннису и к деревенским мальчишкам. Кулаки его непроизвольно сжались, и он резко сел на кровати.

— Лежи, лежи, — успокаивающе произнес старый шахтер. — Что это с тобой? — удивился он, увидев, какой гримасой исказилось лицо мальчика. — Да неужели твой отец и правда собирался?.. Ты успокойся, ляг. Или ты собрался идти к нему и предъявлять претензии? Ну нет, это не выход.

Он говорил так спокойно и вместе с тем так настойчиво, что Сид, невольно подчиняясь ему, разжал кулаки и улегся, глядя неподвижным взглядом в потолок. Краем глаза он увидел, что старый Том улыбается. Сид недовольно взглянул на него и почувствовал, что его глаза застилает слезами. Все вокруг расплылось, покрылось туманом, лицо Тома вообще куда-то исчезло. По щеке мальчика неприятно скатилось что-то холодное.

— Ну, не плачь, сынок, не плачь, — донесся откуда-то издалека голос шахтера. — Всякое бывает. Вот я тебе расскажу одну историю… — Он утер глаза мальчика большим и грязным носовым платком, откинулся на спинку стула, и, мечтательно глядя в стену, словно он видел там что-то, чего не мог видеть никто другой, начал:

— Когда моему старшему сыну было столько же лет, сколько и тебе сейчас (впрочем, нет, он был чуть постарше тебя), у нас с ним случилась ссора. Он собирался бросить учебу в колледже и записаться в армию. Хотел, как ему казалось, романтики и приключений. Я же знаю, что никакой романтики в этом нет, только муштра да крики командиров (я сам в свое время служил, но об этом как-нибудь потом расскажу). Так вот, я хотел, чтобы мой Ричард окончил колледж и стал юристом, получил прибыльную профессию, а не таскался всю жизнь по гарнизонам. Но он был упрям как никогда и тайком от меня ушел-таки в армию. И вот прошло пять лет, и как-то раз он приехал в отпуск ко мне. К тому времени он уже был сержантом, и с ним была его молоденькая жена, уже тогда беременная. В тот день вся семья собралась за столом, отметить его возвращение. Но я по-прежнему был недоволен тем, что он меня не послушался. Теперь он, видно, и сам жалел об этом: о службе говорил неохотно, даже обронил ненароком, что не прочь бы выйти в отставку, а на свою жену он за весь вечер ни разу даже не взглянул. Тогда я начал над ним злорадствовать: мол, получил ты свою романтику, когда ползал по грязи в дождь или бегал по несколько миль в день? Ну и тому подобное. А в конце еще и поинтересовался, будет ли он счастлив, когда его со всей семьей отправят куда-нибудь на Аляску. Ричи часто бывал вспыльчив, но таким я еще его никогда не видел. Он встал, побледнел и произнес таким голосом, что мне стало страшно: "Теперь я вижу, что приехал сюда зря. Что ж, ты добился чего хотел. Больше ты мне не отец". И с этими словами он взял за руку жену, повернулся и ушел. С тех пор я его никогда не видел. Только слышал о нем от матери, которой он иногда пишет. Сейчас он и вправду служит на Аляске, уже майор, и у него дочка твоего возраста. Теперь я понимаю, что поступил тогда неправильно. Но я его искренне любил, и сейчас люблю, как никого другого. А посмотри, кто я сейчас — одинокий старый шахтер, который и солнца-то уже черт знает сколько времени не видел. Мне уже давно пора на пенсию, да только что я буду целыми днями делать один, в пустом доме? Разве что сидеть и ждать, когда умру. А так хотя бы у меня пока остается привычное дело, да и поговорить здесь есть с кем, и молодым иногда пример подать.

Он перевел затуманившийся от воспоминаний взгляд на Сида и невесело усмехнулся. Сид вновь окинул взглядом каморку, в которой они находились.

— Так значит, вы тут живете? — задал он вопрос, который уже давно вертелся у него на языке.

— Ну да, а где же мне еще жить, — пожал плечами старик. — Я и на поверхность-то редко поднимаюсь — там ведь совсем другой, не мой мир. Как увижу свет солнца, так сразу слепну, и хочется поскорей уйти поглубже, во мрак. Знаю, что здесь, в шахте, я скоро загнусь, да так оно, пожалуй, и лучше. Если где и умирать, то в своей, привычной, среде.

Он снова невесело улыбнулся, а затем лицо его опять стало серьезным.

— Ты вот что, сынок, — заговорил он проникновенно и сурово. — Запомни одно: никогда не испытывай ни к кому ненависти, во всяком случае, не показывай ее. И уж ни в коем случае не проклинай своих близких и не отрекайся от них, вот как Ричард отрекся от меня. Кем бы они ни были, они тебя по-настоящему любят. И даже на их злобу всегда отвечай добром. Ты меня понял?

Сид ничего не ответил. Он смотрел куда-то в сторону и снова, как и восемь лет назад, думал о другом и совсем не слушал добрых слов.

С некоторых пор Сид начал сочинять стихи. И прежде в его голове порой возникали мысли, которые затем вдруг складывались в рифмующиеся строки, но эти строки либо тут же забывались, либо казались самому Сиду слишком глупыми и ненужными. Когда же он до конца осилил книгу с русской поэзией, подаренную сестрой на восьмилетие, в его душе внезапно словно проснулись какие-то молчавшие до сих пор струны. Лирика далекой, но в то же время такой родной страны пробудила в душе подростка поэтическое чувство, и теперь он уже гораздо чаще сплетал в уме одну мысль с другой с помощью рифмы, а потом даже начал записывать их. С тех пор как отец перестал брать его с собой на работу, презрительно называя после того случая "задохликом", Сид много времени проводил дома один и имел теперь возможность предаваться любимому занятию. Скоро весь пол его комнаты был усыпан листками, исписанными кривыми строчками. Сид любил поднять с пола какой-нибудь листок и шепотом, чтобы случайно не услышал никто, перечитать собственное творение. Иногда, когда отец надолго задерживался на работе, он звал в комнату Аню и давал почитать стихи ей. Она пробегала глазами листок, а потом восхищенно говорила: "Здорово, Сид!" или "Молодец, красиво пишешь!" и "У тебя и правда талант", причем совершенно искренне. Однажды она даже попросила его самого почитать ей вслух. Сид долго отказывался, но в конце концов взял листок и стал сбивчиво читать. Это было его любимое стихотворение:

Белый лес сильным ветром тревожится,

Взглядом долгим окинул я ширь,

Мне зело в этом мире неможется,

Почему-то тянет в Сибирь.

Вспоминаю я темные дали,

Paradise средь полей и дубров.

Утоли ты мои печали,

O my Wonderland, страна снов.

Понимаю, что нужно проснуться,

Только тянет меня to the past,

Мне в глаза бы твои окунуться

И остаться с тобою at last.

Аня внимательно выслушала до конца и несколько секунд сидела молча, глядя на брата со смесью смущения и недоумения.

— А дальше? — спросила она наконец.

— А дальше я еще не придумал, — смущенно ответил Сид. — Ну, как тебе это? Нравится?

— Ну, неплохо, — призналась Аня. — Необычно, красиво. Только зачем ты так смешиваешь два языка? Я из-за этого многого не поняла.

— Ну не знаю, — признался Сид. — Я пытаюсь писать на русском, но как-то не всегда нахожу нужные слова или выражения. Тогда я заменяю их на английские.

— Тебе тогда нужно получше выучить язык, — сказала Аня. — А в остальном и правда неплохо.