— Как чувствуете себя, Валериан Витольдович? — продолжает Бурденко.

— Хорошо.

— Голова болит?

— Ночью было. Но я справился. Вот этим.

Протягиваю руку и зажигаю над ладонью свечение.

— Все ваши фокусы, — бурчит Бурденко. Хирург-практик, он со скепсисом относится к чудесам. Я его понимаю — сам такой. Но что есть, то есть. — Посмотрим! — Бурденко достает из кармана слуховую трубку. — Нуте-с…

В следующие пять минут меня выслушивают, выстукивают и щупают. В завершение Бурденко разматывает на моей голове бинт и исследует операционный шов.

— Странно, — бормочет под нос. — Оперировал третьего дня [4] , а рана почти зажила. Воспаления нет. Удивительно.

Благоразумно молчу.

— Неплохо, очень даже неплохо.

Бурденко бинтует мне голову обратно.

— Мне можно вставать? — интересуюсь.

— Что вы! — Бурденко крутит головой. — После проникающего ранения в мозг? Осколок я достал, отверстие в черепе закрыл, рана заживает, но что там внутри, неизвестно. Мозг — темное дело. Постельный режим, голубчик! Причем, строгий.

— Благодарю, Николай Нилович! Спасли вы меня. Можно сказать: вырвали из лап смерти.

Звучит пафосно, но здесь этого не стесняются.

— Это мой долг, Валериан Витольдович! Что вам объяснять? Сами оперируете, — он встает и поворачивается к Загряжскому. — С вашего позволения удалюсь. Раненый попечения не требует, а у меня дела.

— Спасибо, Николай Нилович! — благодарит Загряжский.

Бурденко кивает и уходит. Выглядит он недовольно. Понимаю, от чего. Главного хирурга фронта оторвали от дел ради какого-то раненого. Осмотреть меня мог и обычный врач, но я привилегированный больной. Не потому, что меня с Загряжским и Бурденко связывают добрые отношения, отнюдь. На меня положила глаз наследница престола, а это выводит недавнего зауряд-врача в число вип-персон.

Загряжский устраивается на стуле.

— Чем могу быть полезен, Валериан Витольдович? Есть просьбы, пожелания?

Дожил! Начальник госпиталя, статский советник, интересуется у начальника медсанбата и надворного советника его пожеланиями. Это если бы генерал в моем мире спрашивал о том же подполковника. Впрочем, был бы я зятем Путина… Или хотя бы кандидатом в зятья.

— Благодарю, Филипп Константинович, ничего не нужно. Если только газет. Хочу знать, чем живет Отечество.

— А вам можно? — Загряжский задумывается.

С одной стороны просьба невинная. С другой — перед ним раненый в голову. Неизвестно, как подействует на его поврежденный мозг чтение. Профессор Преображенский в «Собачьем сердце» запрещал прикасаться к советским газетам перед обедом. Но здесь империя, а я уже поел.

— Распоряжусь, — наконец решает Загряжский. — Поправляйтесь, Валериан Витольдович!

Встает и уходит. Остаюсь один, скучаю. На душе погано, думать не хочется. Как скоро Ольге доставят документы? Штаб седьмой дивизии — у линии фронта. Если послать курьера обычным порядком, за день не управится. До этого Ольгу не увидеть, а хочется. Очень…

Открывается дверь, и в палату впархивает Лиза. В руках ее стопка газет.

— Филипп Константинович велел вам почитать! — сообщает довольно.

Ой, ли? Наверняка — просто отнести, но Лиза повеление переиначила. Появилась возможность находиться подле предмета обожания и быть ему полезной. Спорить не стану. Будет у меня живая аудиокнига.

Лиза устраивается на стуле.

— Сначала вести с фронтов, — заказываю тему.

Лиза читает. На фронте затишье, даже о перестрелках не сообщают. Хорошая весть: немцы не знают о предстоящем наступлении, иначе зашевелись бы. Или я не прав? Историю Первой Мировой войны знаю неважно. Помню, что с соблюдением секретности в Российской императорской армии дела обстояли плохо, а вот немцы были сильны в разведке. Не уверен, что здесь иначе, потому в записке Брусилову напирал на соблюдение секретности. Внял ли он этому? А если внял, то удалось ли секретность соблюсти? Германская шпионская сеть в Минске разгромлена, и я этому поспособствовал. Но шпионы есть и в Москве, не могут не быть. Вдруг пронюхали?

— Валериан Витольдович, вы не слушаете меня! — внезапно говорит Лиза.

— Извините, задумался.

— Может, хотите отдохнуть?

— Нет. Прочтите про международные дела.

— Вести из-за границы?

— Именно. Что там в мире? Английская принцесса замуж не вышла?

— Нет, вроде, — Лиза шуршит газетами. — Да и рано ей — восемнадцати нет. А что это вас интересует?

— Посвататься собираюсь.

Секунду Лиза изумленно смотрит на меня, а затем прыскает.

— Ох, Валериан Витольдович! — она вытирает выступившие слезы. — Ну, вы и шутник!

— Считаете, не достоин? — держу покер фейс.

— Что вы?! — спохватывается она. — Это она вас не достойна. Какая-то английская селедка. А вы… Вы… — она не находит слов и внезапно склоняется надо мной. Газеты летят на пол. В следующую миг меня чмокают в губы. Лиза тут же выпрямляется. Грожу ей пальцем.

— Извините, Валериан Витольдович, не сдержалась, — делано смущается Лиза, но в глазах прыгают бесенята. Охмуряет, дщерь Израильская! Вон как смотрит. И глазищи у нее — утонуть можно!