Этого не может быть.

Это какой-то бред, которому я вот-вот, через минуту придумаю логическое объяснение.

Это не может быть правдой по одной простой причине: мужчина, который клянется в любви, покупает кольцо с бриллиантом, которым в полнолуние можно запросто «закрыть» месяц и который сам инициирует свадьбу, не может бросить вас в полушаге от росписи. Это все равно что… оборванный половой акт! Такой же мазохизм.

— Что там? — с подозрением спрашивает Валерия, и я молча отдаю ей телефон.

Есть небольшая вероятность, что от счастья у меня помутился рассудок и все это — просто плод моего больного испуганного воображения. А на самом деле Марик написал, что застрял в пробке или его избили бандиты и он, пусть полуживой и весь в бинтах и шинах, но все равно едет в ЗАГС на медицинской каталке.

— Ну ни хрена себе, — выдает старшая сестра Марика и, словно знамя моего поражения, отдает телефон Марине.

Судя по ропоту над головами приглашенных, то сообщение и его содержание мне не привиделись.

Значит, Червинский меня все-таки бросил.

В ЗАГСе.

— Верочка, этому должно быть…

Я останавливаю маму Марика вскинутой рукой. Понимаю, что это немного грубо, но последнее, чего мне сейчас хочется — миндальничать и лить слезы.

О, нет! Плакать я точно не буду!

Лучше прямо сейчас задеру нос до самого потолка, представлю, что мне притащили засранца Червинского в грязном рубище и цепях, и начну представлять, что и, главное, как, сделаю с ним, если наши дорожки снова пересекутся. Мало ли, вдруг он решит, что у него девять жизней.

— Вера, погоди!

Я успеваю подхватить юбки и проскочить между родней, которая решила поиграть во «Вся королевская рать» и встать на моем пути нерушимым заслоном живых оловянных солдатиков.

На улицу выношусь, словно ядро из пушки: такая же смертоносная и такая же раскаленная от злости. Плюю на все, выбегаю на дорогу и, размахивая руками, торможу прущую прямо на меня фуру. Водитель крутит пальцем и виска, но его движения замедляются по мере того, как я взбираюсь в салон грузовика.

— Эй, ты чего? — озадаченно спрашивает водитель, пока я яростно обрываю лоскуты своего «зефирного» платья.

— Рассказывать всю историю нет смысла, так что слушайте лайт-версию. — Я выбрасываю в окно пригоршню розового шелка и даю себе обещание, что в следующий раз пойду замуж в платье цвета венозной крови из тяжеленого бархата, и в рубинах, как Кровавая графиня Батори. — Он сам захотел свадьбу, сам признавался в любви и сам сказал, что хочет от меня детей. А пять минут назад прислал сообщение: «Прости, я не могу». Как вы думаете, на сколько по десяти бальной шкале меня разрывает от желания найти этого поганца и оторвать ему шары вместе с колонной?!

— На сто? — неуверенно озвучивает водитель и я щелкаю пальцами.

— Точно! Поэтому, пожалуйста, отвезите меня домой. — Я снимаю с пальца злосчастный бриллиант и кладу его в пустой стаканчик из-под кофе. — Вот, привезете жене. Она будет рада.

— Сразу бы так, — хмыкает мужичок и заводит мотор как раз перед носом разношерстной праздничной толпы наших с Червинским родственников.

Я не буду плакать.

Понятно, Червинский?!

Ни слезы из-за тебя не пророню, ни единого раза не сморщусь, и даже думать о тебе не буду.

Завтра.

А сегодня, пожалуй, наревусь.

Если я что-то и знаю о себе совершенно точно, так это то, что я люблю Веру.

Правда люблю.

Но почему-то я осознаю это не в тот день, когда она приложилась коленом к моим яйцам, и не когда у нас случился первый секс и даже не в те моменты, когда умилялся, как она нянчится с младенцем-подкидышем.

Я осознаю это перед зеркалом, наряжаясь в модный костюм и дорогую рубашку.

Смотрю на того чувака в отражении и единственное, о чем хочется его спросить: слушай, парень, а ты точно готов сделать ее несчастной собственными руками? Точно хочешь, чтобы она вышла за тебя замуж, потому что ты двинулся башкой и не оставил ей выбора?

Абсолютно уверен, что она любит тебя и готова принять, как есть?

И уродливый Марк Червинский, над которым смеялись все красотки школы и универа, тычет мне под нос средний палец, злорадно усмехаясь. Мы-то точно знаем, что он никуда не делся и все это время я только то и делал, что пытается стать хорошей стороной портрета Дориана Грея, а моя «червоточина» все это время гнила и портилась изнутри.