За эту неделю на душе у комбата Казарина немного улеглось, и печень отпустила, а оттого и лицо маленько посвежело, отошла синева с сухих потрескавшихся губ, в серые, потухшие глаза вернулась ясность. Сердечной боли, нанесенной изменой жены, он решил не поддаваться. Старался изо всех сил. Вспоминал все дурное, что было в Розалине и прежде, все ее выходки хотя бы как она даже в лучшие их времена вечерами допоздна не возвращалась домой, а он ждал, изводясь ревностью. Но перед глазами возникала и другая Розалина - красивая, стройная, разметав свои черные длинные волосы, смеясь, она бежит по тропинке в гору. Они уже давно законные муж и жена. "Догоняй!кричит Розалина.
– Догонишь - твоя!" - и вдруг, резко повернувшись, бросается мужу в объятья. Так, в обнимку, они скатываются по склону и пропадают в густой траве под деревьями.

Нет, все это Руслан Сергеевич должен забыть, раз и навсегда. Иначе вконец изведешься. И прошлой ночью двадцатидевятилетний капитан решил прибегнуть к такой уловке: каждый раз, как вспомнит Розалину, будет выдергивать у себя с головы щепотку волос. Если он своим чувствам не хозяин - значит, останется совсем плешивым. "А ведь эта беспутная даже волоска моего не стоит, - с неожиданной бодростью заключил он.
– А коли так быть гордой голове капитана Казарина с кудрявой шевелюрой!.."

После такого решения он почувствовал свободу - словно скинул с души какой-то груз. Поникший, съежившийся в последние дни, он расправился, распрямился. О своих переживаниях Казарин никому не обмолвился ни словом, хотя, может, и нашлись бы, кто его жалобу выслушал. И телесную боль, и душевную тоску капитан в себе, в одиночку перемалывал. Не из тех он был, кто и мелкие свои невзгоды, и большое горе по сторонам расплескивает. Может, потому и чужие жалобы, чужую печаль принимал не сразу. Как бы там ни было, сам с собой Руслан Сергеевич Казарин обходился без жалости, без пощады. И победил. И в другой раз уже не поддастся.

Сегодня, казалось, комбат был в приподнятом настроении. Раза два, так просто, без причины, подергал себя за волосы и улыбнулся - смешно. "Держись!" - сказал он то ли себе, то ли волосам.

И даже этого, странного здесь, явившегося спозаранку человека встретил Казарин довольно благодушно. Забавными показались и его худая длинная фигура, и одежда, - то ли кучера, то ли коробейники одевались так в прежние времена. Этот долговязый старик, коснувшийся картузом потолка землянки, даже понравился ему. А тот пролез в дверь и, разогнувшись, кивнул: "Здравствуй".

– Капитан Казарин, Руслан Сергеевич, - улыбнулся хозяин землянки. Что прикажете?

– Буренкин я, Ефимий Лукич. Не приказ у меня, вопрос.

– Спрашивайте.

– Если, скажем, военный солдат кому-то по хозяйству ущерб нанес, кто его, значит, возместить должен?

– Что-что? Какой солдат? Какой ущерб?- отрывисто спросил Казарин, но без обычного пока металла в голосе.
– Объясните толком. Что вам нужно?

– С хутора я, с Чернявки... Сесть можно?- Комбат показал на длинный ящик возле двери.
– Тут недалеко, четыре километра всего, Чернявка-то. С двумя внуками-сиротками проживаю. Васютке восемь, Маринке пять... Беда у нас.

Нынче ночью ваш танк сарайчик развалил. Единственную нашу козу насмерть придавило. Также две курицы. Курица, конечно, курица и есть, невелика живность. А вот с козой - подкосило. Сироты мои без пропитания остались.

Капитан Казарин спокойно выслушал старика, но сути так и не понял.

– Ты, старик, путаешь что-то...

– Не путаю. Перед самым рассветом было. Своими глазами видел.

– У нас танков нет.

– Есть. Я по его следу до самого этого оврага дошел. Колпака только с пушкой нет. А так с виду полный танк.

"Бронетранспортер..." - сказал про себя капитан. Смутная тревога уже охватила его.

– Перед самым, говоришь, рассветом?

– Перед самым... Танкист еще вышел, вокруг сарайчика походил. И за галочье гнездо, если кто разорит, должен бы отвечать. Птица тоже не зря гнездо вьет. Призови к ответу, командир. И пусть за козу ущерб возместят.

А ведь как раз посреди ночи, когда лежал капитан в полузабытьи, вроде послышался ему гул мотора, но он решил, что во сне это, и успокоился. Однако же какая-то тревога не отпускала его. Казарин нехотя все же выбрался из землянки, огляделся, прислушиваясь к глуховатым раскатам артиллерийской канонады, обошел несколько подразделений и, только убедившись, что вроде бы в батальоне все в порядке, вернулся на свою уже стылую лежанку. Перед рассветом гул мотора повторился снова. Комбат, у которого все ночи в последнее время были ни явь ни дрема, теперь и это списал на сон. Говорят же, беда, прежде чем очам явиться, разум застит. Так и вышло. За одну секунду капитан перебрал с десяток разных догадок, однако не годилась ни одна. Он, еще не поднимая голоса, в котором уже привычно зашевелился металл, спросил:

– Правда?

– Что - правда?

– Что вы тут мне нарассказали?

– А какая мне польза врать? Не верите, пойдите посмотрите. Сарай развален, коза богу душу отдала... Двух кур я уже не считаю. А след прямо от нашего куреня и досюда, до Анискиного оврага.
– И Буренкин большим пальцем показал на дверь.

Капитан Казарин был человек горячий, крутой, но от скоропалительных выводов себя удержать мог. Он снова упрятал металл в голосе.

– Ладно, все понятно, - спокойно сказал он.
– Разберусь до точки. За козу, за сарай и за кур - весь убыток подсчитаем.

– Мне счет-подсчет не нужен, коза нужна, дойная. Детишки голодные, есть просят.

– За козу заплатим. Ступай пока домой.
– Он открыл дверь и крикнул:Эй, есть там кто?

В землянку тут же влетел солдат с лицом круглым как мяч. Посмотреть, так ни носа, ни глаз, ни даже рта не различишь, все кругло, шар, и только.

– Слушаю!- подскочили губы на лице и этим испортили идеальную округлость шара.

– Проводи гостя до большака, - приказал капитан. Он подошел к старику.
– Ну, прощай, Евгений Кузьмич, - он протянул руку.