– Перестань, а то это напомнит мне мои восемнадцать лет.

Он усаживает Матильду в кресло, но сам продолжает стоять возле нее.

– Почему ты так долго не отвечала на мои звонки? Я боялся, что ты на меня злишься.

– Мне казалось, я заслуживаю большего, чем сообщения на автоответчике. Если бы ты написал мне письмо, я бы наверняка отозвалась быстрее.

– Письмо? Ты же знаешь, я никогда не пишу писем.

– Вот именно. И поэтому я была бы тронута, что ты сделал для меня исключение. Никогда не могла понять, почему человек, столь требовательный к тому, что пишут другие, никогда не пытался писать сам.

– Думаю, я не ошибся в выборе профессии.

– Ни одного любовного письма. И это за двадцать лет. Ни одной записки, оставленной на краю стола: «До завтра, милая»,

– Зато я умею многое другое. Например, лучше всех заваривать чай.

– Да, разве можно забыть твой чай? Ты всегда заваривал его перед тем, как заговорить о моих рукописях. Если в твоем бюро витал аромат бергамота, я знала, что все пройдет хорошо. Если чай был слишком крепким, я готовилась получить порцию розог. А сегодня мы будем пить бурбон, тот, который ты держишь во втором ящике слева.

Он убежден, что она шутит.

– Ты пьешь?

– Уже нет, но мне это помогало, когда ты выгнал меня отсюда.

– Я никогда не хотел причинить тебе боль, Матильда.

– Я пришла не для того, чтобы говорить об этом. Расскажи, как поживают мои знакомые романистки с тех пор, как ты официально заявил, что все они носят имя Матильды Пеллерен?

– Ты не должна на меня за это сердиться. Ни один издатель в мире не удержался бы от такой рекламы. Тридцать два романа, написанных единственной женщиной-сценаристкой «Саги». Их расхватали в одно мгновение! Ты побила рекорды Барбары Картленд и Пенни Жордан, я продал права на переводы в двадцать семь стран, и во главе списка – США и Англия. Я продал шесть романов киношникам, а серию о Джейнис – телевизионщикам.

– Значит, двадцать лет моей жизни не прошли даром.

– И это все, что ты можешь сказать?

– У меня не было права голоса.

– Мы теперь богачи, Матильда.

Она некоторое время молчит, потом делает небольшой глоток виски.

– Как поживает твоя жена?

– Ты же знаешь, какую роль она играет в моей жизни и почему я на ней женился.

– Она подарила тебе двоих детей.

– Матильда!

Чтобы прервать разговор, он наклоняется и пытается поцеловать ее. Она его не отталкивает.

– Я никогда не найду мужчину, который целуется так, как ты, и который умеет ласкать так, как ты.

– Зачем тебе искать кого-то другого?

Он пытается обнять ее сильнее, но на этот раз она отталкивает его.

– Сядь, Виктор.

Это приказ. Он никогда не слышал такой твердости в ее голосе.

И подчиняется.

– Бедные Пэтти Пендельтон, Сара Худ, Эксель Синклер и все остальные. Я родила их, а ты похоронил. Может быть, ты и прав.

– Мы создадим отличную команду, ты и я. У меня есть грандиозные проекты.

– У меня тоже. Начну с того, что попрошу тебя немедленно оставить это бюро. Личные вещи тебе отдадут немного позднее.

– …?

– Знаешь, раньше я не умела придумывать себе псевдонимы, это ты находил их. Но сегодня настал мой черед. «Финеста», приобретшая 12 процентов акций издательства «Феникс», «Провоком», купивший 18 процентов, «Группа Берже» – 11 процентов и, наконец, «Ти-Маль-Да», что означает анаграмму моего имени, которой ты уступил 16 процентов. У тебя остается жалких 43 процента, и ты здесь больше не хозяин. Будешь уходить, оставь бурбон, он мне очень нравится.

Ошеломленный, Виктор пытается улыбкой ответить на улыбку Матильды. Она, не дрогнув, выдерживает его взгляд, сама удивляясь своему самообладанию.

– Мне совсем не нравятся такие шутки, Матильда.

– А я, став сценаристкой, терпеть не могу повторяться. Убирайся.

Он закуривает сигарету, чтобы потянуть время и подумать, делает несколько затяжек и раздавливает ее в пепельице. Матильда скрещивает руки на груди и смотрит на него настолько надменно, что кажется еще красивее.

– «Феникс» принадлежит мне, Матильда.

Она разражается смехом.

– Жером говорил, что это будет сказочный момент, но даже он не предугадал то, что я сейчас испытываю.

Виктор стучит кулаком по столу, пинает ногой стул и сбрасывает на пол стопку книг. Он похож на раненного стрелой льва, теряющего силы, но продолжающего рычать.

– А ты поваляйся у меня в ногах. Кто знает, вдруг мне тебя станет жаль. Но я могу почувствовать и отвращение. Рискни, если не боишься.

– Ты же знаешь, что такое для меня «Феникс»! Если ты отнимешь его у меня, я…