А когда Лиутпранд Галесвинту, сестру нашу, не тискал, он по дому слонялся, громко зевал и томился скукой. Либо же к Гизульфу и ко мне приставал с дурацкими шутками — лангобардскими, надо полагать.

Один только Ульф бродил ворона вороной. Одичал он у вандалов, что ли? Так мать наша, Гизела, говорит.

Шептались женщины о том, что не зря повадился Ульф у Хродомера кормиться. Там уж Брустьо с Хильдефридой друг другу в волосы вцепиться готовы. А золотушная Фаухо — та, почитай, половины волос лишилась. Только в одном и были все три согласны между собой: ненавидели они Арегунду-вандалку.

Ульфа хоть и преследуют несчастья — вот и семью он потерял — а все же не жаль Ульфа. Есть в нем что-то такое, отчего его жалеть не хочется.

На нас глядел Ульф, как на полных дураков. Будто ему, Ульфу, открыто нечто важное, а вот нам, по скудоумию нашему, не открыто. И втолковать нам он никак этого не может.

Больше других ярил Ульфа Лиутпранд, от скуки изнывающий. Ульф ему ничего не говорил, только глазом зыркал и носом по-особенному дергал.

Лиутпранд, чтобы с Ульфом пореже встречаться, на охоту стал ходить. Пропадал на пустошах по ту сторону реки. Изготовил себе лучек маленький, будто игрушечный, двумя пальцами натянуть можно, и силки сплел. Бродил, брюхо выкатив, птицу мелкую ловил. Ему одному чтобы насытиться, штук пять таких птиц нужно. Да и не ел он их, Одвульфу отдавал, чтобы тот с голоду не помер. Ибо урожай у Одвульфа в этом году такой был, что и мышь бы с голоду подохла.

Одвульф говорил, что в бурге зимовать будет. В дружину, дескать, уйдет. Только он говорил это, когда ни Ульфа, ни дяди Агигульфа поблизости не было. Он перед Ильдихо хвастался.

Ульф тоже маялся, как и Лиутпранд, только не от скуки. Заботы грызли его. Подолгу у Хродомера пропадал. И спал плохо, ночами вскакивал. Я знаю, потому что Ульф рядом со мной ночевал.

Ну вот, из бурга в село долгожданные гости пожаловали. Явились трое: Рикимер — тот, у которого шрам через все лицо, а ликом с конем сходен и зубы крупные; старый Снутрс, который за свою жизнь много насыпей и укреплений иных воздвиг, а еще более — разрушил; и Арнульф, приемный сын его.

Рикимер и Арнульф, оба воины отважные, были закадычными друзьями нашего дяди Агигульфа. Как увидел их дядя Агигульф, так подскочил от радости. Рябой же Арнульф на него прямо с седла прыгнул, и покатились они, радостно рыча и друг друга шутейно волтузя, — только клочья во все стороны летели. Снутрс глядел на них с ухмылкой. И видно было, что и сам таков был некогда старый Снутрс, да только померли все друзья его.

Рикимер, от забавы отставать не желая, коня своего к друзьям, в пыли барахтающимся, направил и вздыбил над ними, пугая. Дядя Агигульф с Арнульфом в разные стороны раскатились, от копыт уходя. После же объединились и Рикимера из седла вынули.

Пока друзья друг друга приветствовали, вышел Ульф. На брата своего и приятелей его только взгляд метнул и поморщился; после к Снутрсу голову поднял (тот в седле неподвижно сидел) — и видно было, что обрадовался ему Ульф. Несказанно обрадовался.

Был этот Снутрс таков, что раз увидев, больше его не забудешь. Мослатый, весь какой-то выцветший, выгоревший, вылинявший, будто долго под солнцем лежал: глаза тусклые, светло-голубые, брови и волосы как желтоватая пакля — не поймешь, седые ли. А как посмотрит на тебя, так не по себе делается. Снутрс глядит, будто кишку за кишкой у тебя в животе перебирает.

А Ульф перед ним едва не стелется. Это Ульф-то!..

А про Снутрса Агигульф нам потом вот что рассказывал. Ульф его чуть ли не за отца родного почитает. Оттого так и стелется перед ним. Ведь раньше как оно было. Жил в бурге воин один, Фретила его звали. Его дедушка наш Рагнарис хорошо знал.

И был этот Фретила воином великим. Обоеручным боем владел Фретила. С двумя мечами бился, щитом же брезговал. Трусами называл тех, кто с щитом в бой ходил. Оттого и недолюбливали в дружине Фретилу. Особняком держался.

Однако Ульфа заприметил. И учить стал. Тяжко было учение Ульфа, ибо не жалел его Фретила. Смертным боем бил Ульфа, он, Агигульф, сам видел. И при Рагнарисе бил, а Рагнарис лишь смеялся.

Доволен был Рагнарис, что Фретила Ульфа учит. Редкостное это умение — обоеручный бой. И радовался Рагнарис, что семя его умение это воспринять способно.

Учил Фретила Ульфа, учил — и выучил. Стал и Ульф двумя мечами биться. Ни в чем Фретиле не уступал. И столь же угрюм стал и высокомерен. Прямо как герул.

Фретила тот в бурге во время чумы помер. Не спасло Фретилу умение его. Это оттого, что семя у фретилы, должно быть, слабое было. А вот у дедушки Рагнариса оно сильное было. И у него, у Агигульфа сильное. У герулов теперь оно тоже сильное, потому что укрепил его Агигульф. Вот когда он, Агигульф, в великом сражении смерть славную примет, трупы врагов тыном вокруг себя нагромоздя, — вот тогда-то герулы и подомнут нас. Ибо сильнее нас семенем окажутся.

Когда племя герульское, дядей Агигульфом укрепленное, в силу вошло и Ульфу глаз выбило и, в плену его бесславно потомив, отпустило, лишился Ульф вместе с глазом вторым обоерукого боя. Ибо для того широкий обзор надобен. А с одним глазом какой обзор? Половинный, считай. Узко стал глядеть Ульф. И мысли стали у Ульфа узкие.