Медвежата, как то в обычае зверином, сбежали, пока мать их от людей отстаивала. И Арбр сбежал вместе с ними, потому что не нашли его на поляне, сколько ни искали.

Пошли дальше, в чащу леса, по следу псов пустили. Вскоре Арбр отыскался. Подобно медведице, из кустов встал. В руках сук огромный имел. Головой тряс, и еще заметили, что рот у него в крови. После на поляне перья повсюду разбросанные нашли и поняли, что Арбр с медведями птицу сырьем ел, ту, что с Рагнарисом они набили.

Навалились на Арбра всем миром и скрутили его. Он же только рычал и отбиваться пытался. И пена изо рта у него шла.

С тем в село вернулись, неся с собою связанного Арбра и убитых медведицей воинов. После же еще те вернулись, кто тушу медведицы разделывал и шкуру с нее снимал.

И жизнь в селе снова вошла в прежнее русло. Убитых погребли с почестями. Жена Агилмуда и еще одного, чье имя старейшина Хродомер сейчас уже запамятовал, за мужьями своими последовали. Ибо в те времена по древнему закону жили и честны были перед богами и людьми, не то что ныне, когда над каждой паршивой наложницей соплищей мотают: мол, наложница, она тоже человек.

Отец наш Тарасмунд вздохнул, однако речи хродомеровы перебивать не стал. Видно было, что и ему любопытно рассказ об Арбре послушать.

Дядя же Агигульф слушал, как младенец, рот приоткрыв. Даже дышать, кажется, забыл. И видно было, что ни разу он этой истории не слыхал, хоть и был дедушкиным любимцем.

Хродомер помолчал, отдыхая. И продолжил так.

Шкуру медведицы, хоть и попорчена она была копьями и ножами, отдали Рагнарису, отцу Рагнариса, ибо он первый копьем в зверя лютого попал. Выдубили шкуру и в доме поместили. И дивились все ее огромной величине.

Но после, как оправился Арбр и снова человечье обличье обрел, пришел он в дом Рагнариса, шкуру медвежью увидел и весь затрясся с головы до ног. К шкуре припал, каждую рану на ней обласкал пальцами, а после со слезами молить стал Рагнариса, отца Рагнариса, чтобы отдал ему шкуру.

И столь велико было отчаяние Арбра, что отдали ему шкуру.

Дедушка же наш Рагнарис говорил потом Хродомеру, что радовался этому, ибо пугала его чем-то гигантская медведицына шкура. Так стращала, хоть из дому беги.

Знал бы, какую беду шкура эта в дом Арбра принесет, нипочем бы так не радовался. Хотя и без всякой шкуры беда бы эта стряслась, так он после рассудил.

А случилось это все с Арбром, когда луна стала полной.

Тут Хродомер нас, слушателей своих, взглядом обвел и пояснил:

— К тому я это все говорю, что Бракила, отец Арбра, сына своего, который с медведицыной шкурой не расставался, в капище водил, к жрецу. И там жрец говорил о чем-то с Арбром отдельно от Бракилы. О чем же толковал — то Бракиле неведомо осталось. Когда же отец с сыном покидали уже капище, так молвил жрец Бракиле: «Жизнь сына твоего на полнолуние поворачивать будет». Но к добру или худу, не сказал. Переспросил жреца Бракила, в какое полнолуние, но жрец лишь усмехнулся и сказал: «Когда волк на луну воет». И наказал старейшинам сельским это объявить.

Так и поступил. Как вернулся Бракила с Арбром из капища, жизнь прежняя пошла, будто и не случалось ничего страшного. Только Арбр то и дело задумчив становился. Сперва Рагнариса и Хродомера, друзей своих, сторониться начал; после же и вовсе дичиться людей стал.

Но это показалось всем в селе не в диковину, ибо о Бракиле, отце его, тоже не скажешь, что у него душа нараспашку. Ясное дело, яблоко от яблони далеко не упадет. Ростом же и сложением Арбр в Бракилу вышел — могуч был и высок.

Года два с той поры минуло. Угрюм был Арбр и шкуру медвежью на плечах таскал; к хозяйству же душа его не лежала. Только охота в радость ему была да забавы воинские. Но вот забавляться с Арбром ни Хродомер, ни Рагнарис не хотели, да и прочие юнцы в селе тоже: в шутейном бою свирепел Арбр и силу свою соизмерять не умел. Во время поединков этих Арбр никогда с противниками своими не разговаривал, слова человеческого от него не услышишь. Либо молча дрался, либо вдруг смеяться свирепым смехом начинал и рычать.

Однако же видно было и то, что в уме Арбр вовсе не повредился, ибо когда не дрался, то рассуждал на диво разумно. Что до Бракилы, то видно было, что гордится он сыном своим, печатью Вотана отмеченным.

Минули так два года и настало по ранней весне то полнолуние, о котором жрец в капище говорил. Мучимый непонятной тоской, метался Арбр по всему селу. Здесь нужно сказать, что Валия, который нынче в том селе старейшина, трех добрых псов охотничьих держал. Один из них на диво силен и лют был, из прочих выделяясь. И любил его Валия, как родного сына. Не раз в лесу пес тот жизнь Валии спасал и всегда себя верным и свирепым выказывал. И припомнил Хродомер, как говорили в том селе: «бегает, точно Валия за своим псом». Да и то сказать, дивный был пес, воистину дивный, добавил Хродомер-старейшина.

В ту весну, когда тоска взяла Арбра, настало полнолуние и луна взошла. Валия уже ко сну отошел, как вдруг разбужен был он и домочадцы его яростным лаем собак, как если бы крупного зверя обложили. И зверь какой-то ревел в темноте. Валия недаром охотником был. Тотчас же распознал он рев Арбра, сына Бракилы, соседа его. Собачий лай тут жалобным визгом сменился.

Валия выскочил, как был, неодет, с рогатиной — собакам своим на выручку. За ним сын его старший, что с ним тогда в одном доме жил, и двое рабов, силы недюжинной.