Те слушали, красные, и даже оправдываться не решались.

Годья же Винитар сказал Ульфу, что вины на дозорных нет. Ибо Гупта — святой, а святых иной меркой мерить надо.

Ульф, имя Гупты услышав, вдруг лицом просветлел. И больше с дозорными о том говорить не стал.

Раньше мы с братом Гизульфом никогда не спрашивали дедушку Рагнариса про Арбра, потому что Арбр был всегда, как дедушкины боги. Не станешь же про богов спрашивать — кто они и откуда! Так и Арбр.

Настал день, и Хродомер к Тарасмунду явился. Поскольку теперь, когда дедушка Рагнарис умер, Тарасмунд как бы занял место Рагнариса, то Хродомер с ним насчет сельских дел советоваться стал. Если с дедушкой Рагнарисом больше спорил да ругался, то к Тарасмунду прислушивался да помалкивал, всем на удивление.

Вот и ныне пришел. Беседовали они с отцом нашим Тарасмундом в доме; а мы во дворе были. И дядя Агигульф во дворе был — сидел на колоде посреди двора, как раньше дедушка Рагнарис сиживал, в даль вперясь и бороду пальцами ероша.

Видя, что дядя Агигульф ничем особенно не занят, подошли мы к нему, и Гизульф с просьбой к нему подступился. На страве показывал дядя Агигульф вкупе с Хродомером, как убил в давние годы дедушка Рагнарис Арбра; стало быть, ведомо дяде Агигульфу, как то с Арбром все на самом деле было. Так пусть бы рассказал он нам всю эту быль от начала и до самого конца.

Дядя Агигульф отвечал сердито, чтобы мы не подумали, будто он тут без всякого дела сидит и его любой безделкой отвлекать можно. Ибо сильно занят он, дядя Агигульф. О судьбе людской под небесами богов — вот о чем его помышление. И чтобы мы болтовней своей малоосмысленной в мерное течение дум его не вторгались. И кулак показал.

А тут как раз Тарасмунд с Хродомером из дома вышли. Хродомер по дяде Агигульфу взглядом сердито цапнул и губами шевельнул, будто ругаться приготовился (скучно ему, видать, было без частых перебранок с дедушкой Рагнарисом, а дядя Агигульф как раз на привычном дедушкином месте сидел). И видно было по Хродомеру, что ожидал он тут дедушку Рагнариса увидеть, ибо не позабыл еще давней привычки его, а увидел на месте его дядю Агигульфа. И оттого осерчал.

Но Тарасмунд знак Хродомеру сделал, чтобы не трогал он Агигульфа. Ибо из всех детей рагнарисовых Агигульф любимцем был и оттого так убивается.

Дядя же Агигульф вдруг меня за волосы поймал и на Хродомера показал. У него, мол, лучше спроси, как оно все с Арбром вышло и как убил его Рагнарис в славном поединке. Хродомер знает, как события одно за другим следовали; ему же, Агигульфу, известно не более, чем нам. На страве же в него Вотан вселился и дивным образом посредством священной ярости открыл душу Арбра. Его же, дяди Агигульфа, душа на то время, пока Вотан в теле его священной яростью исходил, место Вотана в Вальхалле занимала. И пивом там опилась — отчего так скоро после дядю Агигульфа хмель сморил. Не пьянствуй душа его в Вальхалле — нипочем бы не сморил.

После того меня к Хродомеру подтолкнул. И сам с любопытством шею вытянул: что будет?

У себя на дворе, рядом с отцом, дядей Агигульфом и братом, я не побоялся Хродомера-старейшину.

Хродомер и сам не прочь оказался вспомнить то время. Тосковал он, а потому искал беседы. И охотно сказал он, что теперь, когда близок конец мира и когда времена подошли к последней границе своей, чтобы перестать быть, пришел час рассказать, как все было на самом деле.

Проговорив это, подошел к колоде дедушкиной старейшина Хродомер, посохом своим дядю Агигульфа с нее согнал и сам уселся. Посох поставил, ладони на нем сложил, подбородком оперся и замолчал. Агигульф уже рот раскрыл, чтобы напомнить Хродомеру об обещанном рассказе.

И заговорил Хродомер. Сказал:

— Такие как Арбр среди людей — что соль в пище. Мало их — народ хиреет и в ничтожество впадает; много их — племя будто человек во хмелю, убиться может.

Когда дедушка Рагнарис был такой, как я, и со своим отцом в том селе жил, где старейшинами ныне Валия и Бракила; а Хродомер был такой, как сейчас Гизульф, жил в том же селе Арбр, сын Бракилы. Сызмальства все трое росли вместе, дружбой крепки — Арбр, Хродомер и Рагнарис. Но Арбр был у них заправилой.

Лес к прежнему селу ближе подходил, чем к нашему. О чужаках, каких ныне опасаемся (от захирения нашего), тогда и слыхом не слыхивали, и поэтому невозбранно бродили по лесу — собирали птичьи яйца, ловили птиц, охотились на всякого мелкого зверя. Тогда от аланов опасность была больше; но аланы от леса подальше держались.

В бурге же тогда сидел военный вождь Аларих, еще совсем молодой.

Тогда, как часто говорил нам дедушка Рагнарис, мир был еще правильный. И все было устроено в нем, как полагалось от веку: звери были дикими, враги свирепыми, а воины кичились друг перед другом не барахлом, а богатырством.