Вся округа — пиршественный стол Рагнариса. Земля благодатная, которую мы пашем, — ложе Рагнариса. Небо — череп Имира — крыша над Рагнарисом. Дубовые рощи Вотана — стены его нового дома. Аларих и Арбр — отныне сотрапезники его. Река отделяет его от прежнего дома, в который не войти Рагнарису ныне. Никогда отныне Рагнарису реку сию не перейти. Могучим воином был Рагнарис; тяжким горбом на спину земли курган его ляжет.

Так говорил Хродомер, и все слушали.

Отец мой Тарасмунд слушал, разом постаревший, ибо теперь легли на него все заботы старшего в роду.

Дядя Агигульф слушал, от горя вновь будто обратившийся в ребенка.

Ульф слушал, и тревога от Ульфа исходила — будто считал Ульф, что не делом мы занимаемся, речи Хродомеровы слушая. Нет-нет да и метнет Ульф взгляд за реку, на деревню.

И вандалы, Визимар-кузнец и Арегунда-девица, слушали, а сами о своем думали — о тех мертвецах, должно быть, вспоминали, кого не довелось погребать, о Велемуде, об отце его Вильзисе, и о прочих, чьи имена мне неведомы.

А Филимер почти не слушал, на еду смотрел и слюна по подбородку его бежала.

Оптила слушал, отцом своим гордясь: сколь складно говорит.

Брустьо, Хильдефрида и Фаухо на Ильдихо презрительные взоры метали. Хотя ни Брустьо, ни Хильдефрида за своими мужьями в погребальный костер не пошли.

У всех взрослых мужчин были горящие факелы в руках. Нам с Гизульфом факелов не дали, потому что мы еще малы.

Гизульф, брат мой, с Хродомера глаз горящих не сводил. На Тарасмунда стал Гизульф похож. И на Ульфа одновременно — тревогой.

Лиутпранд вздыхал горестно, брюхом могучим колыхаясь, и шептал что-то себе в бороду, видимо, Хродомеру вторя.

Гизела, мать моя, рядом с отцом стояла, речам почти не внимая, и только слезы по ее лицу бежали. Она Ахму оплакивала, о котором прочие и позабыли.

А Ильдихо где-то за спинами терлась, тише воды ниже травы была, так что и не слыхать обычно голосистую наложницу дедову. Пива наварила и притихла, голову в плечи втянула. На щеках у нее два красных пятна — дядя Агигульф отходил, ибо прогневался за то, что она вслед за дедом в погребальный костер идти отказалась.

Тарасмунд, правда, за Ильдихо вступился, сказав, что страву по древнему обычаю по сыну своему, воспитанному в вере Бога Единого, еще стерпит, но кровавых человеческих жертв не допустит и лучше убьет кого-нибудь, кто настаивать вздумает.

Сестры наши, Сванхильда с Галесвинтой, попритихли немного, но любопытство их снедало. Глазами так и стреляли, мудрым речам через пень-колоду внимали.

Справа от Ульфа вандалы стояли, а слева — Од-пастух. Мрачен был, как и сам Ульф.

Все село здесь было. Все пришли проститься с Рагнарисом, никто дома не остался, кроме некоторых рабов.

Фрумо брюхатая — и та была, возле отца своего Агигульфа сидела. Улыбалась блаженно и живот свой оглаживала да приговаривала:

— Ишь ты! В самой середке лежит! В самой середке!

Агигульф-сосед же несчастный вид имел и на дочь свою безумную старался не глядеть.

Слушали Хродомера воины — румяный Аргасп, всегда веселый Валамир, который сейчас был ох как невесел, дылда Теодегаст, который стоял сутулясь, будто гору ему на плечи навалили; Гизарна, лень свою позабывший. Хоть и не был дедушка Рагнарис военным вождем, но как с вождем воины с ним прощались.

Одвульф в дареных матерью нашей Гизелой штанах стоял, рыдая и поминутно крестясь. Я приметил, что Гизарна на Одвульфа кровожадно поглядывает и странно пальцами шевелит — руки, видать, чесались Одвульфа вздуть. Я не понял, за что Гизарна так на Одвульфа взъелся, но странное дело! — мне тоже почему-то хотелось, чтобы он Одвульфа побил.

Годья Винитар тоже здесь был. Он Ахму отпел в храме Бога Единого, и кто хотел, те на том пении были, в том числе и многие из числа поклоняющихся старым богам. Теперь же, сельчан уважая, слушал Винитар, как говорит о Рагнарисе Хродомер. Впервые видел я, что наш годья Винитар — воин и что обличьем он ничем не отличается от Тарасмунда или Ульфа.

Когда дед жив был, мы всякую трапезу собирались вместе. Дед точно корень нашего рода был. А сейчас, видя, сколько людей на дедову последнюю трапезу пришло, понял я вдруг, что больше нам уже так не собраться. И много чужих лиц среди своих. Вон и вандалы, и Филимер (хоть и брат он нам, а все же не совсем родной). И Ульф будто не родной стал. И Винитар, которого на наших трапезах прежде никогда не бывало. А Ахма-дурачок, последний в роду — тот наравне с дедом лежит и почести ему отдают.

Да и собирались мы прежде под кровлей нашего дома. А теперь собрались под открытым небом, а дом наш — за рекой. И село все за рекой, стоит открытое, будто голое, беззащитное без людей. Как будто не дедушка Рагнарис, а село умерло.