Глупый вопрос. Гордая. Не вынесла, что он ее на Миру променял. А как было не променять, если зверь дурниной воет, покоя не дает? Один раз он его сдержал, а дальше что?

– Что-то не так, командир? – настороженно спросил идущий рядом Гойко.

Все не так. Душа не на месте. Стоило только из угара животного вынырнуть, как маета одолела. Точит и точит. Бедой грозит.

– Это из-за покушений? – не отставал Гойко, и Штефан кивнул.

Не признаваться же, что из-за девчонки безродной мучается?

– Не стоит, милорд. Мы вас в обиду не дадим. Все это осиное гнездо разворошим, всех на чистую воду выведем.

Да некого уже выводить. После той записки, что Илинка оставила, он сам все решил. По-своему. Нет больше ни Салты, ни Лершика, ни Владко. От болотной лихорадки померли. Не стал он ждать, пока дознаватели их допросят. Если девчонку немую свидетельствовать против него заставляли, то уж этих обязательно разговорили бы. И доказательства его «измены императору» сумели бы добыть. Вот и пришлось яд дорника использовать. Старое средство, надежное, ни один дознаватель не подкопается. К тому же и в тюрьму его пронести несложно оказалось, Бранко легко справился. Осталось только до Стрена добраться, но тот опасливый, забился в нору, охраной себя окружил и из Старкона носа не кажет. Ну да ничего. Он терпеливый, подождет.

– Ладно, Гойко. Буди парней, задание у меня для вас будет, – поднявшись по ступеням, сказал Штефан. – И Кражича найди. Пусть ко мне зайдет.

– Слушаюсь, командир, – сверкнул улыбкой Гойко, и уши его оттопырились ещё больше. Не иначе, от усердия.

Штефан хмыкнул и пошел к кабинету. Пора было браться за дела.

***

– Штефан, что ты такое говоришь?

Бранимира смотрела на него с плохо скрытой обидой. Ее красивое лицо исказила неприятная гримаса, пухлые губы искривились, казалось, ещё немного, и девушка расплачется, но он знал, что слезы – это не про Миру.

– Куда ты собрался? А как же я? Неужели я для тебя ничего не значу?

Бранимира поднялась из-за стола, оставив завтрак нетронутым, и подошла ближе, уставилась непроницаемыми глазами, словно пытаясь зачаровать его своим темным, тяжелым взглядом. А может, и пыталась? Что он знает об этой женщине? Какие мысли скрываются в ее белокурой головке? Сейчас, когда жар плоти немного утих, он уже мог рассуждать здраво, и любое слово и движение Миры казались ему подозрительными. Зачем он ей? Если раньше, когда перед ним заискивали и его общества искали, Бранимире он оказался не нужен, то что она делает в его замке сейчас? Почему приехала и что заставляет ее оставаться с ним? Да, он богат. Кроны всегда входили в число самых богатых родов Олдена, но война помогла ему ещё больше приумножить достояние предков, и теперь Штефан лишь немногим уступал императору. Но ведь деньги для Миры не главное. Она всегда была честолюбива, а что может дать брак с опальным генералом, оставшимся не у дел?

– Перестань, Мира, – поморщился он. – Тебе не идет.

– Зачем ты так, Штефан? – Бранимира смотрела на него в упор, и в ее лице было что-то, что заставило его напрячься. – Я ведь пожертвовала своим добрым именем, ослушалась отца, – высокий голос напоминал звон тетивы варнийского лука. – Я целую седмицу тряслась по ужасным дорогам твоей провинции, а ты говоришь, что оставляешь меня? Одну?

Мира чуть наклонилась вперед, выставляя на обозрение колыхнувшуюся в низком вырезе платья грудь, и зверь настороженно замер, принюхиваясь, выползая из-под кожи когтями, удлиняя клыки, меняя зрение. Штефану пришлось приложить усилие, чтобы взять под контроль взбесившегося в этом проклятом замке зверя. Наверное, он еще и поэтому хотел уехать. Устал сражаться со своей сущностью, надоело постоянно бороться с самим собой. Порой ему казалось, что было бы легче, если бы зверь мог принимать истинный облик. Тогда ему удавалось бы разграничивать свою жизнь и жизнь зверя. Но увы. Времена, когда арны могли перевоплощаться в гигантских волков, остались в прошлом. Да и были ли они, эти времена?

– Штефан, ты меня слышишь? – не унималась Бранимира.

– Не злись, Мира, – поморщившись от звука ее голоса, сказал он. – Если бы ты предупредила меня о своем приезде заранее, я сумел бы уладить дела и посвятить все свое время тебе. А так, прости, но я должен ехать.

Бранимира ничего не ответила, но он видел, как сжались ее кулаки. И губы дрогнули. Наверняка, просчитывает, что делать.

– И ты так спокойно бросишь меня тут? Одну, в незнакомом месте?

Темное зеркало глаз подернулось влагой. Грудь прерывисто поднялась и опала на выдохе. Зверь рванулся, но Штефан резко осадил его и спокойно произнес:

– Полагаю, тебе лучше вернуться в Оленден.

Он внимательно наблюдал за стоящей напротив девушкой. Та умело скрывала свои истинные чувства, но все же Штефан сумел учуять острое разочарование и тонкий, едва уловимый запах страха. Мира боялась. То ли гнева отца, то ли негодования императора, он не смог разобрать, но внутри появилось нехорошее предчувствие.

– Кстати, ты так и не сказала, зачем приехала, – поглаживая перстень, небрежно спросил он.

– Разве? – вскинула брови Бранимира. Она уже сумела взять себя в руки и выглядела именно такой, какой когда-то и привлекла его внимание – холодной, ослепительно-красивой и безукоризненно аристократичной.

Странно, но его это больше не трогало. Будто пелена с души упала.

– А я думала, это понятно и без слов, – негромко произнесла Бранимира и сделала шаг вперед, положила руки ему на плечи, прижалась всем телом. – Я люблю тебя, Штефан. Люблю и хочу быть рядом. Неужели ты этого не видишь?

Голос Бранимиры звучал искренне.

– Хочешь сказать, что принимаешь мое предложение? – спросил он.

В груди, ровно на миг, всколыхнулось прошлое. Вспомнился императорский бал, на котором они танцевали модрен, завистливые взгляды придворных, негодование соперников, гордость оттого, что первая красавица Олдена предпочла всем этим напыщенным хлыщам именно его…