Шрифт:
— Так далеко, — произнес он зло, буравя Еву взглядом, — что сюда не доходит даже здравый смысл?
— Именно, — ответила Ева. — Именно! Чтобы не было даже малейшей возможности встретиться с вами.
— Глупая маленькая девочка! Жизнь — это не та вещь, с которой можно так запросто развлекаться, и которую можно пихать всюду, как монетку в игральный автомат!
— Вам что? — огрызнулась Ева. — Это моя жизнь. И я запихаю ее туда, куда сочту нужным! И кто вам сказал, что я выберу неподходящий автомат?!
— Вайенс не даст вам такой возможности.
— А кто сказал, что Вайенс навсегда останется приложением к моей жизни?
Вопрос был внезапен, и Вейдер разжал руки, откинувшись на спинку своего кресла.
— Вот как, — с некоторым изумлением произнес он. — Вы что, хотите… убрать Вайенса?!
— А почему нет?! — огрызнулась Ева. — Почему нет? Лорд Вейдер, — Ева взяла себя в руки, и голос ее был тверд, — я просто пытаюсь построить свою жизнь и карьеру, в которых не будет вас. И почему вы думаете, что мне чужды честолюбивые планы? Это совсем не так.
Прошу вас — просто отступитесь от меня.
— А если нет?
— Тогда я сама от вас отойду, и еще дальше! — прошипела Ева, сверкая глазами. — И не смейте вставать у меня на пути! Не то в следующий раз все клетки окажутся открытыми!
13. Прикосновение силы (2)
Наверное, заключенные очень крепко молились всем своим богам, чтобы странный и страшный пилот, приведенный Вайенсом, миновал транспортное кольцо так же удачно, как в тот раз, о котором Вайенс упоминал, и не сбросил их над радиоактивными полями, как обещал.
И он миновал его.
Наверное, это были самые страшные минуты их жизни, которые тянулись мучительно долго, и казались последними. И не одни глаза с надеждой, исступленно, смотрели в далекий потолок отсека, еле освещенный тусклыми старыми лампами, и прислушивались со страхом к каждому скрипу, к каждому стону металла. Искореженная Вейдером клетка не желала стоять ровно, и любое движение внутри нее заставляло металл стонать и двигаться, и казалось — это открываются шлюзы, чтобы выкинуть прочь испуганных людей.
Впрочем, молились не одни только заключенные в своем полутемном отсеке.
Сидя рядом с Вейдером, молилась и Ева.
Не сумев переубедить Еву и получив от нее яростный отпор, ситх оставил ее в покое, и больше не пытался заговорить с нею.
Глядя в ее яростные глаза, Вейдер не мог не понять, что ее слова — не кокетство и не уловка, чтобы ввести его в заблуждение, чтобы поддразнить и таким образом вернуть к себе интерес Вейдера.
Нет. Все честно.
Ее желания были просты и тверды. Она действительно хотела раз и навсегда разделить их с Вейдером пути, и потому изо всех своих сил старалась направить свои мысли в другое русло. Построить карьеру, заняться наведением порядка на Риггеле — почему нет?
И Вейдер, привычно пытаясь коснуться ее пылающих чувств, словно бы натыкался на безупречную, без единого изъяна стену ледяного упрямого безразличия.
Она не слушала его.
Она не хотела слышать его.
И Вейдера это взбесило.
Ярость накрыла его с головой; и он не понимал, что злит его больше — то, что Ева, эта упрямая девчонка с вечно холодными глазами, отвергает все его попытки достучаться до ее здравого смысла, или… или то, что он так истово это пытается сделать.
В самом деле, на кой черт ему сдалась эта женщина?!
Кто она?
Что она для него?!
Неужто пара ночей, проведенных с ней, совсем лишили его разума?!
Падме, душистый мой лотос, помоги мне не сойти с ума!
Наверное, жизнь, вернувшаяся в мое тело, опьянила мой разум, и твое лицо больше не является ко мне во снах и видениях. Смерть, та, что могла бы объединить нас, отошла, отступила, и ты не можешь дозваться меня из мира мертвых. А я почти забыл тебя, твои темные глаза и тепло твоей улыбки, подхваченный потоком жизни и унесенный далеко от холодного пустого Космоса, в котором были только огни звезд и ты.
Зато теперь ко мне во снах приходит эта светлая змея с ледяными злыми глазами и светлой косой, которая смотрит так безжалостно, словно режет отточенной сталью. Эта змея с гибкой спиной и жемчужно-гладкой кожей, которая сбрасывает свою узкую шкуру ночами и раскрывается, как бутон белоснежной лилии в темноте, занимает все мои мысли, эта змея, притворяющаяся сухой ледяной статуей, при прикосновении к которой стынут кончики пальцев — она на самом деле горяча, она обжигающе горяча, почти как лава на Мустафаре, — заставляет мое сердце биться чаще. Она заставляет меня гореть и доводит до неистовства и исступления, до безумия.