И будто даже слегка успокоился – во всяком случае, мандраж у него над этими бумагами слегка унялся.

А потом и вовсе пропал, сменившись оторопью, когда во всей своей неспешности машины принцессы с императорскими гербами замерли возле входа. Торопливо вышел охранник, на ходу раскрывая зонтик и открывая дверь перед принцессой. Величаво вышагнула Елизавета, с видом недовольства, но готового принимать извинения. Потому что возвращалась она именно за ними – а как иначе.

– А это… – неловко начал поверенный, указав в сторону девушки движением тут же ослабевшей руки.

– Жена.

– Нет, ну тогда можете сгибать, конечно, – задумчиво покосился он на бланки в моей ладони.

– Передашь деду? – протянул я бланки Елизавете.

А та недовольно перевела взгляд с меня на бумаги, словно разочаровываясь в своем возвращении.

– Только тебе доверить могу. – Улыбнулся я ей примирительно. – Это для меня важно.

Как и всегда, если на кону не подвести друга.

Взгляд смягчился.

– Какой ранг вписывать? – С интересом изучила она написанное.

– Пусть сам решит.

– Там надо три печати, ваше сиятельство, – задавленным голосом откашлялся поверенный.

– Я вижу, – покровительственно произнесла та, и мужчина притих, чуть сгорбившись.

– Осмелюсь заметить, – робко начал он, обращаясь уже ко мне. – Но на экзамене обязательно надо выступить и явить технику должного ранга. – Слегка распалялся он от слова к слову. – Заочная аттестация противоречит духу традиции. Воля, конечно, ваша, но порядок нужно соблюсти!

И словно даже сам испугался своей смелости.

– Нет, не мне вам указывать, но…

– Не сомневайтесь, я выступлю в полную силу. – успокаивая мягкой улыбкой, заверил его я.

– Максим, какому деду передать? Князю Юсупову или князю ДеЛара? – Вежливо ждала Елизавета для уточняющего вопроса, чтобы поскорее уйти из непогоды.

– Своему.

Колокольный звон тысячи ста церквей растекался по Москве, то усиливаясь эхом от глади холодных вод у рек и озер, то тая в лабиринтах плотной застройки; смешиваясь с шумом осеннего леса или пропадая в суете оживленных шоссе. Город встречал двенадцатый час дня – буднично, порою не замечая того факта. Разве что те, кто жил возле часовен, краем уха отличил непривычные переливы в обычно мерном звучании звонниц.

И только народ, что возмущенно толпился у ограждений, не пускавших в этот день никого на Красную площадь, невольно притих от грянувшего в эту серую ветреную непогоду непривычно громкого, торжественного звучания главных Московских храмов. Вытянулись вверх высокие, подались вперед – на оцепление и железные решетки – любопытствующие. Но повезло юным и счастливым, с затаенным дыханием смотревшим за происходящим с плеч отцов.

Под торжественный звон на красную площадь выкатывались тяжелые и удобные черные автомобили с гербами, чтобы ненадолго замереть при въезде у Васильевского спуска, выпустить высокопоставленных пассажиров и скрыться в потоке Большого Москворецкого моста. Много их было, этих машин – иные владельцы старались подкатить поближе к арке Спасской башни, иные распоряжались остановить задолго до Храма Василия Блаженного, степенно выходили вместе с небольшой свитой и шли вперед наперекор стылому ветру, задувавшему в лицо.

Семьсот метров пешком до Большого Кремлевского дворца – много ли это? Достаточно ли, чтобы затаить обиду на владельца Кремля, принимавших ныне только пеших? Или лучше преисполниться уважения к мудрости того, кто не стал решать, чью машину впустить первой. Ведь ежели считаете себя достойным зайти поперед остальных – так ускорьте шаг или же бегите, теряя степенство. Но ежели вы первый и без того, а без вашего слова все равно ничего не решат на общем сходе, то к чему торопиться. Пусть подождут.

За семь сотен метров каждый определит дистанцию от врагов и расстояние до друзей – двигаясь, показательно не замечая первых, но приветливо отмечая вторых. Колокольный звон не оставит места для разговоров, а общее движение вперед вскоре соберет равных под одной крышей.

Не смотря на пустые руки, каждый из князей нес в Кремль свою правду – ту самую, что в словарях разумно зовется представлением об истине, столь разном у каждого из семидесяти восьми князей.

Хотя, поговаривают, правда всегда одна – но есть в мире сильные, а есть слабые. Есть многочисленные, а есть одиночки, кому суждено смириться с тем, что черное – это белое, если хотят жить. Но у князей Империи за спиной была армия, деньги и власть – поэтому впервые для многих становились важны факты, а слова годились за аргумент.

Оставалось еще иное, что идет рядом со всякой истиной – личный интерес. Этого у каждого из князей было вдосталь, вместе с союзным долгом, добрососедскими отношениями, прихотливыми родственными связями и непримиримой враждой с теми, чья правда будет выглядеть убедительней. А ведь еще оставались интриги, прямой подкуп и угрозы, увещевания и тонкая политика, не позволявшая согласиться там, где следует по долгу чести – но ведь иногда можно просто смолчать.

Семьсот шагов и немного ожидания – и семьдесят восемь князей определят меру всякой правде.