На это у Балидора не было хорошего ответа. В основном потому, что как бы ему ни было ненавистно в этом признаваться, он хотя бы отчасти согласен с человеком.

Когда он признался себе в этом, то тошнотворное ужасное ощущение вернулось, отчего стало сложно продумать свои мотивы или даже видеть её мотивы ясно.

Он позволял своим суждениям затмиться. Он терял возможность мыслить на перспективу, а значит, и способность эффективно выполнять свою работу.

Он обещал ей, что не сделает этого. Он обещал ей.

Но у него не было времени размышлять над этим.

Поезд начинал замедляться, и следующая станция — их конечная остановка. Конечная во многих отношениях, поскольку это их последний настоящий вариант убежища, по крайней мере, в мире видящих.

Балидору понадобится сосредоточить все свои навыки дипломата и переговорщика, чтобы получить доступ во внутреннее святилище. Он всё ещё боялся, что им попросту откажут, даже после подтверждения личности Элли. Если это случится, у Балидора закончатся варианты.

Это их последняя настоящая надежда пережить эту историю — для всех них, на самом деле.

Но, сухо подумал Балидор, в первую очередь для него самого.

Я медленно возвращалась в сознание.

Такое чувство, будто идёшь вброд по широкому, потерянному пространству, морю тепла и света безо всяких маркеров и точек отсчёта. Моё тело казалось далёким. Меня тошнило от наркотиков. Моя шея болела.

Я чувствовала там и его тоже.

Он никогда не покидал меня, ни на секунду.

Он вновь занят. Сосредоточенность ошеломляла, даже немного пугала. В отличие от моего одурманенного состояния, его разум казался острым как бритва, даже вопреки затяжной усталости, которую я в нём ощущала. Я не улавливала деталей. Они были слишком мутными из-за ошейника и наркотиков.

Однако я ощущала за этим обещание. Я знала, что это означало, по крайней мере, для меня.

Он придёт за мной.

Я не могла даже притвориться, что это знание не наполняло меня облегчением.

***

Они доставили меня куда-то.

Поскольку то тёплое мягкое место, где я лежала, больше не вибрировало, не дёргалось, не тряслось и не гудело, я вынуждена была предположить, что мы где-то остановились, как минимум, временно. Картинка перед моим мысленным взглядом перестала кружиться и периодически пропадать, а значит, наркотики тоже выветривались.

Значит, какая-то конструкция.

Зная Балидора, это целый Форт Нокс из конструкций, если использовать ещё одно устаревшее выражение моего папы.

Я постаралась сесть.

Мне удалось лишь приподнять плечи, опираясь на локти. Затем я вынуждена была остановиться — в основном из-за ощущения, будто нечто злобное колотит мне по затылку молотком, утыканным осколками стекла. Не припоминаю, чтобы мне когда-нибудь было так хреново.

Ну, за исключением того пустого отрезка ада в резервуаре.

От ошейника болело горло. Мой свет отказывался подчиняться, оставаться за его искусственными границами, поэтому постоянная пульсирующая боль не покидала меня с тех самых пор, как я открыла глаза.

Я чувствовала его слабыми шепотками позади всего этого.

К тому времени я точно знала, что сделал Балидор. Он протестировал связь, и она выстояла. Более того, его маленький «тест» едва не убил меня.

Только после этого до меня дошло — я знала, что так и будет.

Стиснув толстый матрас, затем деревянную стену за собой, я попыталась привести себя в сидячее положение. Мои руки были слабыми и неуклюжими как у ребёнка. Крашеные деревянные стены с четырёх сторон сбивали меня с толку, как и перьевой матрас, проседавший под моими ладонями. Кровать, похоже, находилась в рамках какого-то более крупного пространства, но у меня все равно возникало такое чувство, словно меня запихали в закуток, который слишком напоминал резервуар.

Окружённая массивным резным корпусом из дерева и плотными занавесками, кровать как будто находилась внутри шалаша из одеял, какие мы с Джоном и Касс строили в детстве с помощью диванных подушек и кухонных стульев.

Стены за пределами деревянной коробки казались очень далёкими.

На мгновение я ощутила себя в ловушке. Моё дыхание сделалось отрывистым…

Ревик окружил меня.

Он материализовался в считанные секунды, окутав мой свет настолько, насколько позволял ошейник.