– Что теперь, Вадим? Инженер ты, командуй! – я пропустил его вперед. И он уверенным шагом двинулся к последней двери.

Вадим приложил к двери руку. Ничего не произошло. Тогда он достал из сумки, перекинутой через плечо, флеш-ключ и вставил его в паз на уровне груди.

Раздался легкий свист и перед нами открылся довольно большой зал, снаряженный полупрозрачными мониторами, панелями, пультами и креслами.

Передняя стена была прозрачной, и сквозь нее открывался вид на еще один зал, размеры которого впечатляли. Его середину занимал тор гигантских размеров, сквозь который проходили десятки труб разного диаметра и размера.

– Сердце Ковчега. – Чуть слышно произнес инженер. – Гипертора такого размера я не видел никогда!

– Что? – я удивленно посмотрел на него. – Откуда ты знаешь? Я, например, ничего не помню.

– Понимаешь, капитан, на Ковчеге не только осужденные. Я вот вольнонаемный, доброволец. И мне никто не блокировал память. Хотя гипернация и мое сознание не пощадила. Мне тоже придется многое вспомнить.

– И кто еще добровольцем на корабле?

–Знаю только одного, но он пока спит, это администратор Теодор Кругляк. С прочими не знаком.

 Лана и Плавунов методично осматривали и сканировали саркофаги, а Вера вносила все данные в накопитель, который прихватила, когда вставляла в ухо личный коммуникатор.

Лана шла по правому ряду саркофагов, Плавунов по левому. В каждом ряду было ровно по сто капсул. И если на корабле не было других отсеков, то экипаж звездолета состоял из двухсот человек.

«Как странно», – подумала Лана, – «даже на самых крупных земных кораблях экипаж никогда не превышал тридцати космонавтов. А вместе с группой высадки – полусотни. Какова же наша миссия»?

– Все, конец! – послышался в ухе громкий голос Плавунова. – А что у тебя, Лана?

– Я тоже всех обошла.

Плавунов и Лана подошли к Вере, стоящей в проходе с накопителем в руке.

– Итого? – спросил Плавунов.

– Сто девяносто пять душ. – Ответила Вера.

– Ну, это мы и так знаем. Когда ждать следующее пробуждение.

– Двое выйдут из анабиоза завтра вечером.

– Один в камере сто двадцать пять, я знаю, а второй? – Оскар покосился на Лану.

– Камера пятнадцать.

– А когда проснутся остальные? – спросила Лана Веру.

– Следующая партия только через трое суток, но сразу десять человек. И так каждые следующие двое суток.

– Понятно, чтобы не создать на корабле неуправляемый хаос. Люди немного смогут прийти в себя, освоиться и получить минимум информации. Логично, будь я руководителем экспедиции, поступил бы точно так.

Нам надо найти лазарет, кабинет врача и медикаменты. Среди проснувшихся могут быть больные, психологически подавленные и просто ослабшие люди. И им может понадобиться срочная врачебная помощь.

– И ты помнишь все о своей врачебной практике? – Вера скептически посмотрела на врача. – Ты осужденный или доброволец?

– Я не осужденный, а казненный! – Плавунов гордо посмотрел на Веру и Лану. – Я отказался оказывать помощь полковнику Рангару, убийце мирных поселенцев на Таволе, во время «Суточной войны». Он умер от заражения крови. Самое смешное, что его и так бы казнили, после допроса, ну, а так казнили меня, как офицера и врача, дважды нарушившего присягу и клятву Гипократа.

– Как же ты будешь здесь лечить людей, нарушивших присягу?

– Это ведь не означает, что они преступники. Есть еще обстоятельства и их последствия! Правильно я говорю, Лана?

– Думаю, да! Во всяком случае, я из таких.

– А ты, Вера? – Лана повернулась к нутрициологу.

– Я доброволец! Земля для меня просто звук. Меня никто не ждет и я, уже давно никого не жду.

– Ты уверен, что мы не переступаем черту, за которой кончается мораль? – гросс-адмирал Коблец выбил о край пепельницы старинную трубку, достал из ящика тяжелого инкрустированного стола, кисет с табаком, и аккуратно вжимая табак пальцами, набил ее снова.

– О какой морали ты говоришь? – администратор Кругляк ударил кулаком о свою ладонь. – Вся наша жизнь насквозь аморальна. Мы отправляем людей на смерть десятками тысяч, потом, когда у них происходит психологический надлом, мы или выбрасываем их на улицу или судим. А случается, что и казним.

Кобленц, ты когда-нибудь считал, за сколько смертей ты несешь ответственность? Сколько людей по твоему приказу стали калеками, сколько моральными уродами? Сколько овдовевших жен, проклинает тебя, сколько детей готовы перерезать тебе глотку?