Его визит Винченцо счёл оскорблением.

Войдя, Рафаэлло удивил Джустиниани. Он был выбрит до синевы, но небрежно одет и дурно причёсан. Ногти его были искусаны, под глазами темнели круги. Рокальмуто осторожно опустился в кресло, точно боялся упасть, и Винченцо подумал, что он одурманен — то ли вином, то ли наркотиками.

— Ты, видимо, считаешь, что никто ничего не понимает, да? — тон Рокальмуто, дерзкий и вызывающий, резко контрастировал с его больным видом, — сводишь счёты, да? Пусть дурачье в гостиных Поланти и Массерано полагает, что бедняга Берризи просто упал с козел, но девка-то потом оказалась в доме отца, а привёз её туда ты! Убальдини проваляется не меньше трёх месяцев! А теперь и Пинелло-Лючиани. Будешь уверять, что это не твои шутки?

— Я не особенно знаком с мессиром Пинелло-Лючиани, но отрицаю, что это мои шутки, — спокойно отозвался Джустиниани. Он хладнокровно отметил, что Рокальмуто невольно проговорился. Стало быть, о похищении Катарины знали и сам Рокальмуто и Пинелло-Лючиани, а раз так, — ни о каком венце говорить не приходилось. Девица точно предназначалась в жертву сатане. — Но мои слова для тебя — пустой звук, как я понимаю? Ведь ты пришёл просить меня не шутить с тобой, да? — Винченцо посмотрел прямо в глаза Рокальмуто, поймал взгляд его расширенных зрачков и впился в них. Рокальмуто сморгнул, потом завалился набок. Он, казалось, спал наяву.

— Ты не должен, я не предавал тебя, я говорил Андреа, что не следует пытаться убрать тебя, он просто не послушал, — забормотал он. — Он зря их нанял, я говорил ему, что не стоит…

Джустиниани бросил изумлённый взгляд на говорившего. Что с Рафаэлло? Изломанный и лживый, он никогда не говорил правды, но сейчас… Происходило что-то непонятное. Младший Чиньоло тоже заговорил о сокровенном — почему? Призрак дяди обещал ему, что он будет понимать тайное, но Винченцо вовсе не желал копаться в чужом грязном белье. Зачем ему чужие помыслы и тайны? Мало на душе своих бремён? Но, может быть, Рокальмуто просто пьян? Хотя запаха винных паров вокруг него не было. Кокаин?

— Может тебе лучше пойти домой? Ты явно не в себе.

— Вообразил себя вершителем судеб, да? — с надрывом выкрикнул Рокальмуто.

Джустиниани почувствовал, что начинает уставать от разговора и визитёра. Он мрачно оглядел Рафаэлло, ощущая, как закипает в груди злость.

Никем Винченцо себя не воображал и больше всего хотел, чтобы вся эта чертовщина с прислужниками дьявола исчезла с глаз долой. Дерзость Рокальмуто раздражала его.

Он снова зло уставился в зрачки кокаиниста и неожиданно на дне глаз заметил испуг.

Теперь Винченцо сам задумался. Этот человек прошёл все ступени бесовских искушений, стало быть, он мог помочь ему понять суть дьявольских соблазнов. Джустиниани напрягся и внимательно всмотрелся в лицо бывшего однокашника. Как это начинается, понимает ли искушаемый, что происходит?

В глазах Винченцо помутилось, он ощутил нечто невообразимое: его втянуло в душу Рокальмуто.

…Рафаэлло давно приметил этого человека. Друг его отца, он появлялся в доме постоянно. Сидел у камина, курил, болтал с отцом. Когда Рафаэлло заходил в гостиную, он окидывал его тёмным, тягучим и зовущим взглядом, и мальчишка в свои шестнадцать пугался, чувствовал какую-то опасность, и в то же время его смутно влекло к этому человеку с полными и чётко очерченными губами и тонким профилем. Отец говорил, что он — старинного рода, и Рафаэлло знал его имя — мессир Пинелло-Лючиани.

Когда Рафаэлло было двенадцать лет, мать каждое воскресенье водила его в церковь, где священник, близоруко щурясь на листы проповеди, вещал о грехах так, словно стоял у врат Рая и отбирал достойных вступить в него. Рафаэлло слушал, сжимаясь в ужасе и стараясь не вдыхать глубоко насыщенный ладаном воздух, потому что мысли его, и он понимал это, были греховными. По ночам он возбуждал себя, это нравилось ему, но тут, в храме, возбуждение спадало, съёживалось, как сгорающая бумага.

Однако этот мужчина в доме отца был другим: он не осуждал его, скорее — волновал и притягивал. Мысли, словно маленькие иглы, впивались в мозг, беспокоили и приводили в смятение. Бороться с собой было сложно, священник тоже говорил: «Слабую плоть искушает Диавол». Да, он уже понимал это. Встречаясь с Рафаэлло в коридорах, мессир Андреа улыбался всё так же тягуче и томно, изредка наклонялся к нему и гладил — но не по голове, а по плечу, плавно опуская руку все ниже…

Друзья по колледжу бывали у проституток, туда же пару раз ходил и Рафаэлло, но взгляд Пинелло-Лючиани волновал его больше, и от одного этого взгляда все внутри сжималось в предвкушении… неведомо чего. Да, плоть слаба. И дьявол упорно подталкивал его к краю пропасти, расставлял западни и капканы.

…В ту ночь Пинелло-Лючиани остался ночевать у них в доме. Рокальмуто помнил, как после ужина мессир Андреа ушёл к себе, окинув его напоследок все тем же тягучим взглядом, густым, вязким и сладким, как патока. Отец тоже ушёл спать, а Рафаэлло долго сидел в своей спальне, потом с мыслью «Что я делаю?» медленно пошёл на свет в конце коридора. Комната мессира была не заперта, и он переступил порог, облизывая пересохшие губы и ощущая в груди биение сердца.

Когда дверь захлопнулась, Пинелло-Лючиани обернулся. Он сидел у камина с бокалом вина в руках, при виде Рафаэлло сделал ещё пару глотков и улыбнулся. Рафаэлло стоял, прижавшись спиной к двери, и все ещё пытаясь понять, что же он творит и что делать дальше.

Дальше все развивалось слишком быстро. Рафаэлло и сказать ничего не успел, как Андреа напористо и крепко приник к нему с поцелуем. Это было иначе, чем с девицами, резче и усладительней, Рафаэлло запомнил запах вина и дорогого одеколона.