— Дьявол никогда не исполняет желаний, — покачал головой Джустиниани, — кроме тех, суетных, что сам же и навязывает. Он — человеконенавистник. Кто же станет исполнять желания ненавидимых?

— Вы сказали — «суетных»? — удивился маркиз ди Чиньоло, который до того очень внимательно слушал Джустиниани. — А как ваше сиятельство отличит суетное желание от несуетного?

Джустиниани пожал плечами.

— Суетное желание — желание не того, чего хочешь сам, а того, что каждый вроде бы должен хотеть. Я сталкиваюсь с этим довольно часто: мне навязывают желания, заставляя хотеть того, чего мне вовсе не хочется. Я хочу уединения и тишины, глубоких книг и постижения Господа. Мне же навязывают блудные связи и любовь к игре, горделивое самоутверждение и сребролюбие, суетное тщеславие и пустую болтовню. Но это вовсе не мои желания.

Элизео, слушавший Джустиниани опустив голову, неожиданно всколыхнулся.

— А вы желали убить мессира Убальдини?

Переход в разговоре был странен. Странным было и выражение лица молодого Чиньоло.

— Нет, — покачал головой Джустиниани, — имело место желание мессира Убальдини убить меня, но его желание не властно надо мной. Я божественно свободен… — Тут к нему подлетела Катарина Одескальки и потянула его вниз по лестнице в танцевальную залу, положив конец беседе, и Джустиниани дал себя увлечь, ибо божественная свобода его деяний тут почему-то действовала в странной синергии с желанием синьорины танцевать с ним.

Джустиниани исчез и потому не слышал продолжения диалога.

— Он нормален? — в голосе Пинелло-Лючиани проскользнула издёвка, — и это, по-вашему, наследник?

— Странен, конечно, но ведь молод, — герцогиня пожала плечами.

— Я тоже не пойму, что у него в голове, — пробормотал маркиз ди Чиньоло, напряжённо морща лоб.

— Да нет, он разумен и искренен, но немного не от мира сего, — мрачно бросил Массерано.

— Я и говорю, — Пинелло-Лючиани покрутил пальцем у виска, — совсем не от мира.

Элизео ди Чиньоло молчал, не пытаясь вмешаться в разговор. Он закусил губу и смотрел в пол, думая, казалось, о чем-то своём.

— Он сказал как-то, что человек бессмертен, и смерть — всего лишь роды в бессмертие. «Из утробы — в мир, из мира — в вечность», — задумчиво пробормотал Массерано, — да, странный человек.

— Говорил же я вам, что он идиот, — со странным удовлетворением пробормотал Пинелло-Лючиани, — уж смерть-то — единственное, что гарантировано нам в жизни. Как ни пытайтесь жить вечно, ничего не выйдет, и кто верит в бессмертие, тоже смертен. Всё вышло из ничего, и должно в него вернуться. — Он победно взглянул на герцогиню, — он просто глупец.

— А я полагаю, — философски заметил маркиз ди Чиньоло, — если бы смерти не стало, жизнь лишилась бы всякой поэзии. Но люди, как я заметил, вовсе не хотят жить вечно, они просто не хотят умирать.

— К тому же, — насмешливо подхватил Пинелло-Лючиани, — бессмертие, скажем прямо, слишком грандиозное понятие, чтобы связывать с ним судьбу ничтожных смертных. Большинству людей нечем заполнить даже вечер, что им делать с вечностью? Бессмертие — жалкая мечта ничтожеств, Вирджилио. Умные люди понимают и принимают смерть. Им хватает на это и ума и силы духа.

Гизелла Поланти была мрачна, но вяло ответила Пинелло-Лючиани.

— Что нам до его мыслей? Он неуязвим и удачлив, стало быть…

— Что «стало быть»? — зло прошипел Пинелло-Лючиани, лицо его пошло розовыми пятнами, — случайность. Он глупец.

— Ну, что вы, — поморщился Массерано, — я не стал бы, Андреа, обвинять Джустиниани в глупости.

— Сегодня всё прояснится, Андреа, — заметила герцогиня примирительно. — Он согласился играть.

Тут все умолкли, заметив, что Джустиниани и Катарина Одескальки поднялись в гостиную. С ними была и Елена Бруни, девицы весело смеялись чему-то, рассказанному Винченцо.

Сам Джустиниани, поднимаясь по ступеням лестницы, что вела в гостиную маркиза, заметил силуэт Гизеллы Поланти и ещё один, заставивший его вздрогнуть. Винченцо узнал его — этот человек мелькнул в окне дома на виа делла Кроче. Джустиниани приблизился и понял, что видел там Андреа Пинелло-Лючиани: это были те же немного оттопыренные сверху уши, та же форма головы и острые прямые плечи. Это понимание мало что изменило, хоть и заставило Винченцо вглядеться в этого человека с удвоенным вниманием.

При появлении Джустиниани с девицами разговор прекратился, и он понял, что в их отсутствие все говорили о нём.

В это же время в зале появилась Ипполита Массерано в алом платье. Оно шло к её белой коже и жгуче-чёрным волосам, но никак не подходило к излишней полноте груди и избытку жира в области талии. В ней было что-то от рубенсовской Грации, та же холеность белой кожи и роскошной плоти, с его складками, выпуклостями и изгибами. Графиня, казалось, была создана из молока и крови, но Винченцо она, как верно предположила Елена Бруни, напоминала вылезшую из чана квашню.