— Дай мне время подумать.

— Подумать? Тебе нужно подумать? — завопил он. Он отпустил ее запястье, словно его обожгло. — Мы были вместе всю жизнь, а тебе нужно подумать о браке со мной.

— Да! Да, Виктор! Я хочу выйти за тебя, но…

— Но? — проревел он. — Чертова магия?

— Я не могу оставить ее из — за тебя! — закричала она, падая на пол у его ног. — Я не могу выйти за тебя. Не могу. Хочу, но не могу.

Он с отвращением отпрянул, и Серафина содрогалась от рыданий. Ее дрожащие руки прижались к полу кладовой. Она пыталась управлять дыханием, но слишком много всего бушевало в ней.

Сирена ощутила прилив раньше, чем Серафина заметила его. Река изменилась, словно треснула плотина, и волна собиралась затопить город.

— Я думал, ты любила меня, — закричал он.

— Я тебя люблю!

— Может, ты никогда не любила.

— Не говори так. Прошу, не надо.

Виктор притих на миг, слушая ее рыдания. Он даже не протянул руку.

Но Серафина стала понимать происходящее. Ее попытки подавить волну были лишь камешком в барьере. Она быстро обезумела.

Через пару минут Виктор опустился перед ней. Он прижал пальцы под ее подбородком, заставил ее посмотреть на него.

— Ты не выйдешь за меня?

Она покачала головой, не могла повторить слова.

— Хорошо.

— Виктор…

— Нет, поздно.

— Я люблю тебя, — выдохнула она.

— Отец хочет, чтобы я женился до конца года, — сообщил он.

Рот Серафины открылся.

— Ч — что?

— Я хотел, чтобы это была ты, но это должно произойти. Ты заставляешь меня жениться на другой, Сэра. Это ты делаешь сама.

— Нет. Прошу, не надо.

Он пожал плечами.

— Выбора нет. Кого бы мне выбрать? Тремлин? Сориэль? Или Маргану?

— Как ты смеешь такое спрашивать! Я умру, если ты женишься на другой.

— И я уже мертв без тебя!

Слова врезались в нее, и все, что она сдерживала, вылетело из нее неуправляемой волной. Это сбило их в стороны к стенам. Виктор врезался головой в камень. Серафина рухнула на полки. Стены дрожали, и вся еда и припасы посыпались на землю, разрушая их убежище.

— Виктор! — закричала она, выползая из груды припасов и спеша к нему. — Ты в порядке?

Он застонал и попытался сесть. Она помогла ему, но ее ладонь стала липкой, она поняла, что от крови. Если бы она умела исцелять, то помогла бы ему. Но она не была уверена в своих способностях, и она потратила много сил. Она была утомлена. Она так не взрывалась с тех пор, как ее представили двору Дома.

— Что ты наделала? — спросил он.

— Я не знаю, — прошептала она.

Она услышала, как к ним спешат шаги.

Сирена знала, что это неправильно. Это была тайна, Серафину не могли поймать.

— Тебе нужно уходить, Сэра, — приказал он. Виктор оттолкнул ее, попытался отвернуться.

— Я не могу тебя бросить.

— Что они сделают, если найдут тебя?

— Ничего. Я — Дома, — напомнила она.

Его глаза сияли сталью, он не хотел такое слышать.

— Тебя не накажут за использование сил тут, но в замке этого не простят.

Серафина попыталась выглядеть храбро, но Сирена ощущала, что наказание будет серьезным. Она должна была вести себя правильно. Встречи с мужчиной могли довести ее до беды, но вспышка стоила бы ей больше.

— Все хорошо, — сказала она ему.

Ей нужно быть с ним. Он терял кровь. Ему нужен был целитель.

— Сэра, иди! Я не хочу тебя больше видеть.

— Виктор, прошу.

Он отвернул голову.

— Я женюсь за месяцы, а что потом?

У нее не было ответа, и Сирене не нравились ощущения. Она была с женатым королем, так что не хотела думать о таком.

— Ответа нет, — вздохнул он. — Ты выбрала свою жизнь. Теперь я выбираю свою. Прощай, Сэра.

Она сглотнула. Слезы снова полились по ее лицу.

— Что бы ни было, я всегда твоя.

— Что ты такое? — отчаянно спросил он.

* * *

— Что ты такое?

Сирена простонала.

— Она просыпается!

— Чт…

— Дитя из Света, — прошептал голос ей на ухо, — скажи, что ты такое?

— Я твоя.

— Моя?

— Что бы ни было, я всегда твоя.

— Но что ты, раз ты так ярко сияешь?

— Дома. Я — Дома.

4

Лиф

— Проснись, дитя. Проснись.

Глаза Сирены открылись. Лицо ангела — в форме сердца, с большими миндалевидными золотыми глазами и пухлыми розовыми губами — нависало над ней. Ее темные волосы были длинными, до талии. Она была в белом платье в пол, что сияло и развевалось. Она выглядела мудрой не по годам.

— Прощай, дитя, — шепнула она и встала. — Авока!