Пришлось сделать несколько хороших глотков из фляги. Потом немного подышать, разглядывая табор, окончательно погрузившийся в ночную тьму и поэтому напоминающий шабаш ведьм посреди Чернолесья. Так сходку изобразил художник на фреске в кабинете отца Чеминдиана: смутные силуэты вокруг языков пламени, стена чёрных деревьев и искры, поднимающиеся к звёздному небу.

– Это – самое что ни на есть жизненное, из всей долбанной жизни! – осипшим, после больших глотков голосом сказал я. – Единственные, для кого церковь и государство делают поблажку – самое дно, нищие, бродяги и разбойники, живущие в лесах. Для остальных, правило Основателей – непреложный закон. При первом нарушении ребёнок изымается, а родители получают плетей. От души получают. При втором, казнят мать и ребёнка, а отца отправляют на каторгу. Это – единственный закон, который непреклонно соблюдают все страны, где есть Церковь Трёх Основателей, и единственный, за который человека могут выдать, даже если он пересёк границу.

– Жуть какая! – по лицу принцессы было видно, что она ещё не до конца понимает сказанное. – Но ведь всё это не так просто осуществить. Я конечно не сильно знакома с жизнью простых людей, однако наставница всегда говорила, что они де погрязли в разврате.

– Есть такое, - я не смог удержать широкую улыбку. – Но как по-вашему ша…Вольные женщины умудряются работать, не залетая? Ну, то есть не беременея? Бабка повитуха говорила, что это – совсем несложная штука: что-то там подвязывают и накладывает малые чары местная знахарка – всё. Если кто-то из детей умирает, а их число должно сохраняться равным трём, чары убирают и пожалуйста – баба готова вновь рожать.

На физиономиях спутников отражалось замешательство. Вайолетта казалось пытается найти какой-то ответ. Принцесса привстала, опираясь рукой о дерево и взялась пальцами за нос. Я не мог понять: взрослая девица и уже давно обязана знать, кто из родственников скоро отправится в монастырь, а кто - пойдёт прочь со двора, чтобы вкусить помои простой жизни.

– Но по-твоему выходит, - Сигон яростно чесал подбородок, точно пытался вырвать отросшую за два дня щетину, - Что на церковь и короля должно работать огромное количество людей. Так где они все? Я пару раз заглядывал в казначейство и видел, сколько работает в подчинении у кузена: их много, но не настолько же!

– Работать на короля – это не обязательно состоять на государственной службе, - откликнулся я, размышляя, где лучше расположиться на ночь, чтобы не замёрзнуть, но и не маячить на виду у всех. – Это ещё и платить три четверти от дохода – воистину грабительский налог, который не позволяет завести даже мизерный капитал. Первые дети платят всего-навсего четверть. Ну или можно вступить в лоно церкви: то ли простым монахом, то ли воином господа. Никто не интересовался, какая армия находится в подчинении у попиков? Обычно те не торопятся рассказывать, что вот эта сотня-другая послушников ночью ещё мутузит друг друга на заднем дворе монастыря.

– Погодите, - Вайолетта, казалось, нащупала ускользающую мысль. – Насколько я понимаю, для королевских семей есть определённое исключение…

– Нет, - я зевнул. – Исключения имеются, как я уже говорил, только для самых нищих и тех, кого невозможно контролировать. Семья монарха всегда на виду. Стоит создать единственный прецедент и всё покатится ко всем чертям. Были попытки, правда уже очень давно. Последняя – пару сотен лет назад, в Ольете. Тамошний правитель усомнился в толковании Писания и пожалел младшую дочь, оставив её при дворе. Церковь тотчас через среднюю дочь столковалась со старшей. Король скоропостижно дал дуба и всё вернулось на круги своя.

– Но, - девушка казалась обескураженной. Она встала и взялась пальцами за подбородок. – Почему отец и Розалия молчат об этом? И у меня нет третьей сестры или брата. Возможно именно по этой причине отец держал мать так далеко от двора? Си, у тебя же есть только один младший брат и всё?

– ну да, - граф стал рядом и набросил на плечи девушке упавший плащ. – По-моему, всё это – ложь. Нелепая попытка запутать.

– А вот и ни! – выкрикнул один из подслушивающих пацанов. – Мий батько покы не вризав дуба, казав шо мене по миру пустит, а Грыця залишит за старшего. Та й у сусидив такое. Мотря он каки слёзы лила, когда Петро гэть пишов.

Кажется, мои дворяне остались в меньшинстве. И это меньшинство определённо недоумевало.

Рассказ и его обсуждение утомили до крайности. Ненавижу объяснять очевидные вещи и терпеть не могу, когда эти самые вещи подвергают сомнению. Очень хотелось прикончить содержимое фляги и завалиться дрыхнуть без задних ног, но к сожалению, позволить себе расслабиться я просто не мог. По лагерю бродил шпион и хорошо, если в его задачу входило лишь наблюдение. Иначе можно запросто проснуться с перерезанной глоткой.

Пока принцесса и граф оживлённо шептались и бросали на меня такие взгляды, словно я украл у них все драгоценности, я решил отойти и справить нужду. Но и тут без сюрпризов не обошлось.

Стоило зайти за старую ольху и стало ясно, кто именно подслушивал мои религиозные откровения. Тот самый охранник, которого я подозревал в слежке. Очевидно его не поставили в караул, потому как солдат успел снять доспех, а из оружия оставил только кинжал на поясе. Наблюдатель сделал шаг из темноты, и я рассмотрел ухмылку на загорелой физиономии.