Он засмеялся. Дэйр засмеялся. И несмотря на опасность увидеть его голый торс, Энджи украдкой бросила взгляд сквозь пальцы — только чтобы убедиться: смех был искренний, настоящий. Резкий и грубый, будто в горле застрял шерстяной ком, но все же смех. В груди Энджи вновь потеплело. Хотелось его разозлить, чтобы он перестал задавать вопросы, но вместо этого она сама свела все на нет улыбкой, и Дэйр не принял ее всерьез.

Когда он перестал смеяться, то приподнялся на локте и посмотрел на Энджи, немного наклоняясь над ней. Внезапно ее сердце перестало таять и бешено заколотилось в груди. Может, всему виной игра света, может, Энджи прочла на его лице то, чего на самом деле нет, но именно здесь и сейчас, ей показалось, что он смотрит на нее так, будто пожирает глазами.

От напряжения в горле пересохло. Она была не самой искушенной женщиной на планете, но инстинктивно узнала это выражение, пусть даже ни один мужчина раньше не бросал на нее таких взглядов. Это был абсолютно мужской, сексуальный, хищный, голодный взгляд, манящий и одновременно вызывающий желание бежать. От него подгибались колени, а в животе порхали бабочки. Такой взор — настоящая ловушка, потому что его мощь могла свести с ума любую женщину.

Ну нет, ее этим не купишь. Дэйр хочет секса, но Энджи сомневалась, что готова поддержать его затею. Он-то мужчина, а значит, просто настроился переспать. Но если она займется с ним любовью из чувства благодарности за спасение, то сама поставит себя на уровень проститутки, оплачивающей долги телом. Опять-таки, не хочется вновь переживать то разочарование, которым для нее всегда оказывался секс: загореться, чтобы потом вновь обжечься. Как ни посмотри, а идея плохая.

— Даже не думай об этом, — предупредила Энджи.

Дэйр вскинул брови и хмыкнул:

— Ты опоздала года на два.

Года на два? Она недоуменно уставилась на него.

— Что?

— Мы об этом завтра поговорим. Расскажи о своем сне.

Сне? Каком еще сне? Совершенно сбитая с толку, Энджи потрясла головой, потом запоздало сообразила, что лучше и правда перевести тему на кошмар. Иначе ее свадьбу назвать не получалось.

— Отлично.

Она уронила руку и прямо посмотрела ему в глаза, игнорируя грубую привлекательность его небритого лица. Дэйр не пытался скрывать, кто он такой и чего хочет.

— Мне снилась грязь, медведи и глазурь со свадебного торта.

Его брови снова изменили положение.

— Глазурь? — моргнул он, и Энджи могла поспорить, что Дэйр пытается мысленно совместить медведя и свадебный торт.

— Я утопала в ней. Сначала в грязи, а потом она превратилась в глазурь. — Энджи раздраженно зыркнула на собеседника. — Ты ведь в курсе, что несколько лет назад я вышла замуж, верно?

Они жили узкой общиной. Практически каждый всё и про всех знал, по крайней мере основное, хотя некоторые подробности не были на слуху. Разумеется, отец пришел на свадьбу Энджи, и потом именно он утешал ее и поддерживал, однако не никогда не говорил, что именно сказал Харлану и всем остальным по возвращении, впрочем, Энджи и не спрашивала.

— Вроде ты собиралась, но что-то произошло, — осторожно начал Дэйр, будто думал, что ее бросили у алтаря или что-то в таком духе.

— Я аннулировала брак.

В его глазах промелькнуло удивление.

— Значится, аннулировала?

Аннулирование брака существенно отличалось от развода; развестись можно практически по любой причине, вплоть до ерунды вроде «у нас разные любимые цвета», но аннулирование предполагало совершенно конкретные требования закона.

— Получить развод было бы проще, — мрачно призналась Энджи. — Даже мой адвокат советовал мне не усложнять и конечно был прав. Но я так… Мне хотелось просто уничтожить всю память о том дне, будто его никогда и не было, и к черту здравый смысл.

Дэйр хмыкнул.

— Это ты-то плюешь на здравый смысл? Представить себе не могу. — Однако в его тоне не прозвучало никакого ехидства, лишь легкая усмешка.

Он дотронулся кончиком пальца до ее щеки. Удивленная, Энджи подняла руку, к собственному ужасу обнаружила на лице влажную дорожку и яростно ее стерла. Не тот повод, чтобы слезами обливаться.

— Не обращай внимания, — резко приказала она. — Это ерунда, и я вовсе не плачу.

— Как скажешь.

— Именно так. И даже если плакала, то только потому, что злюсь на саму себя и мне стыдно. Я была идиоткой.

— Что произошло?

— Ничего сверхъестественного. Поэтому-то мне так неловко.

Дэйр молча ждал, пока Энджи боролась со злостью, обидой и ощущением полного абсурда, которые до сих пор возникали при мысли о свадьбе. Наконец она вперилась взглядом в потолок и поджала губы.

— Я никогда не была женственной, — призналась Энджи. — Никогда не умела подавать себя — ну, знаешь, делать макияж, укладывать волосы, всякое такое. Не то чтобы папа мог меня чему-нибудь такому научить, да, по правде говоря, я и сама не особо интересовалась. В Биллингсе я уже больше заморачивалась насчет своей внешности, но… до сих пор не уверена, все ли делаю правильно, и нормально ли выгляжу. В день свадьбы мне хотелось быть красавицей, с идеальной прической и макияжем.

От признания в собственной неуверенности у нее загорелись щеки. Энджи знала, что она не королева красоты, но непривлекательной тоже не была. Обычно вопрос внешности ее вообще не волновал, а уход за собой сводился к тому, чтобы вовремя причесаться и нанести защитный увлажняющий крем. Признаваться во всем этом мужчине — а особенно Дэйру Кэллахану, — все равно было неудобно.

— Как вышло, что рядом не оказалось матери, которая научила бы тебя всему этому? — прямо спросил он. — Не припомню, чтобы хоть кто-то упоминал мне об этом, даже Эвелин Френч, а уж она-то и глухого насмерть заболтает.