— Овчарок этим не нако-о-ормишь, — задумчиво протянул парнишка, которому, как видно, очень уж жалко было красивых, ученых собак, про которых он столько слышал, — помрут без еды.

— Не помрут, раз до этого часу живы, — успокоил его Чайка и пошел к хате соседей Бараненок…

На следующее утро снова прилетел тот же немецкий самолет. Не стал, как накануне, кружить вдалеке, а сразу же направился к колхозной каморе, с крыши которой его вчера «приветили» зенитчики. Дал газ, пошёл вниз и тут же ударил двумя яростными очередями: в землю, по веткам деревьев и, наконец, в саму камору.

Зенитчики вели этого наглого немца издалека, терпеливо наблюдая его жалящий полет в прицел своего малокалиберного орудия. Дождавшись, когда вражеский самолет «выругается» и пойдёт на разворот, советская пушка зло загрохотала ему вслед. Летучий немец вдруг словно споткнулся, сбавил ход и, выпустив чёрный шлейф, начал снижаться за село. Через миг где-то за колхозными садами так смачно ухнуло, что в домах зазвенели стекла.

Само собой, и полет, и падение самолета видело все село. Дети и взрослые тут же побежали прямиком через сады, посмотреть на сбитого немца, коих вблизи никто из них пока еще не видел. Не удалось им этого сделать и сейчас. Горящие обломки оцепили красноармейцы и никого и близко не подпускали к месту падения, терпеливо объясняя сельчанам, что в огне оказался боезапас, коего у этого летуна было неведомо сколько. Приближаться, де, опасно, в любой миг что-то может взорваться. А ведь не врали красноармейцы. Едва только в остатках горящей машины пару раз хлопнуло так, что даже глухие бабки присели от страха, легедзинцы повернулись, и дружно побрели по домам, доедать то, от чего оторвали их эти события.

Петрок так же, как и прочие успел увидеть и точный залп зенитчиков, и сбегать на то место, где немец упал и взорвался. Вернулся он раньше матери. Сегодня у Бараненок на завтрак были бабины блины на жиру с кисляком.

Бабушка Мария оставалась дома, пока все домочадцы пошли смотреть на немца. Она всегда сторонилась деревенских свар и сходок. Петрок как-то спросил мать — почему? Та ответила, правда предупредив заранее, что бы сын об этом помалкивал, что бабуля по рождению дворянка, и дворянка очень высокого рода. Она дочь знаменитого …не то графа, не то барона Васьковского. Известно же, как советская власть обходилась с дворянами. Так вот бабу Марию Советы НК не трогали, а всё потому, что она ещё молодой сбежала от всех этих родственников-графьев и вышла замуж за простолюдина. Дед всю жизнь был простым грабарем, и только под старость стал колхозником.

Про то, чтобы Петро помалкивал мать сказала так, для порядка. Она знала, что её дети ничего и нигде лишнего скажут. Но и они, в свою очередь, ничего от неё не скрывали, потому и маялся сейчас Петрок.

Есть уже не хотелось, успел что-то со стола ухватить, прежде, чем услышал гул самолета, а вот взять у бабки пару блинов было очень надо. Дёргало от того парня, семья-то не маленькая, каждый блин наперечет, а он с дедом остался старшим из мужиков, ведь батя и брат Алешка ушли на войну.

— Що ти придумав, Петро, — уперлась бабка в него взглядом, — говори, не муляй вочи.

— Бабка Марья, — не стал вилять внук, — дозволь парі млинців узяти, на справу потрібно.

— Що ж це за справу таке — млинці з дому тягати? — Посмотрела исподлобья бабка, но, понимая, что малый не стал бы попусту просить, видать, и правда зачем-то надо, добавила, — але беривже, я малим ще нажарюватиму…

— Дякую, — подскочил к столу Петрок, выбрал два самых маленьких блина и в один миг очутился за дверью.

Эх, знала бы бабка Марья на что ему были те блинцы. Побежал парень огородами и, напрямую, к роще, где стояли сколоченные наспех красноармейцами собачьи загоны. Где было Петрухе знать, как эта штука правильно называется? Это их деревенские псы могут сидеть в будке, конуре или просто обжиться в дырке сарайчика, а собака пограничника в его понимании должна жить иначе, тем более, если она овчарка.

Вот как ни проникнуться к ним уважением? Деревенские Тузики, Жучки или Босые уже подняли бы шум до самого неба, приближайся к ним чужой, а эти — нет. Смотрят молча, будто изучают кто это к ним и зачем пришел, и только тихо и глухо рычат, словно предупреждают: «смотри, парень, не приближайся, не то — худо будет».

Петрок и на самом деле стал побаиваться, собак-то тут больше сотни! Он подошёл к ближайшей клетке, достал из-за пазухи первый из спрятанных там блинов, и бросил его прямо под ноги псу.

Худые, с подтянутыми животами, они все, как один сопровождали полёт еды к товарищу. Можно было не сомневаться, они, с их-то нюхом, чуяли Петрухины блины ещё в тот момент, когда он вышел из дома, но матерый, красивый пес, коему посчастливилось увидеть у своих лап такое изысканное даже для людей лакомство, только посмотрел вниз, после чего поднял морду и посмотрел в глаза человека.

Петрок знал, что собакам трудно выдержать прямой взгляд, …а этот смотрел. Все они смотрели! Над их осиновыми клетками висела мертвая тишина. Не было сомнений, псы изучали человека и ждали, что же будет дальше?

— Тебе чего, парень? — Вдруг услышал позади себя Петро, и чуть не упал от неожиданности. Обернувшись, он увидел, что в двух шагах от него стоял уже не молодой красноармеец с сильно оттопыренными от природы ушами, причем левое, как видно, было когда-то сильно разорвано и срослось криво.