Шрифт:
Я повесил трубку, думая, что Вэлери, наверно, тоже тетки нравятся. Ну да ладно, это нормально. Я налил еще два стакана.
– Скольких женщин ты встречал в аэропортах? – спросила Айрис.
– Не так много, как ты думаешь.
– Уже сбился со счета? Как со своими книжками?
– Математика – одно из моих слабых мест.
– Тебе нравится встречать женщин в аэропортах?
– Да. – Что-то я не помнил, чтобы Айрис была такой разговорчивой.
– Ах ты поросенок! – Она рассмеялась.
– Наша первая ссора. Ты хорошо долетела?
– Я сидела рядом с каким-то занудой. Я совершила ошибку и позволила ему купить мне выпить. Так он, проклятый, мне все ухо отговорил.
– Он просто в восторге был. Ты сексуальная женщина.
– И это все, что ты во мне видишь?
– Я вижу это во множестве. Может, по ходу дела увижу что-нибудь еще.
– Зачем тебе так много женщин?
– Это все еще с детства, понимаешь? Без любви, без тепла. А когда мне было двадцать и тридцать, этого тоже очень мало было. Сейчас наверстываю…
– А поймешь, когда наверстаешь?
– Сейчас у меня такое чувство, что понадобится еще одна жизнь.
– Трепло сраное! Я рассмеялся:
– Потому и пишу.
– Пойду приму душ и переоденусь.
– Валяй.
Я ушел на кухню помацать индюшку. Она показала мне свои ноги, свои лобковые волосы, сливное отверстие, ляжки; она сидела в раковине. Хорошо, что у нее нет глаз. Ладно, мы что-нибудь с ней сотворим. Это – следующий шаг. Я услышал шум воды из бачка. Если Айрис не хочется ее жарить, зажарю сам.
Когда я был моложе, у меня постоянно была депрессия. Но сейчас самоубийство вряд ли возможно. В моем возрасте мало что остается убивать. Хорошо быть старым, что бы там ни говорили. Человеку должно быть по меньшей мере полвека, чтоб он мог писать с маломальской ясностью. Чем больше рек пересек, тем больше о них знаешь – если пережил и быстрины, и пороги. А это бывает довольно круто.
Айрис вышла. Теперь на ней было иссиня-черное цельное платье – оно казалось шелковым и липло к телу. Она не средненькая американская девчонка, а потому и не выглядит очевидной. Она абсолютная женщина, но прямо в лицо этого не швыряет. Американские тетки обычно торгуются по-тяжелой и в конце имеют от этого бледный вид. Несколько естественных американских женщин еще осталось – главным образом в Техасе и Луизиане.
Айрис мне улыбнулась. В каждом кулаке она что-то держала. Потом подняла обе руки над головой и начала пощелкивать. Она стала танцевать. Или, скорее, – вибрировать. Словно ее пробило электротоком, а центром души стал живот. Это было клево и чисто, с легчайшим намеком на смешинку. Весь танец она не сводила с меня глаз, и в нем было свое значение, хороший обвораживающий смысл, ценный сам по себе.
Айрис окончила, и я зааплодировал, налил ей выпить.
– Это так, слабое подобие, – сказала она. – На самом деле нужны костюм и музыка.
– Мне очень понравилось.
– Я хотела кассету с музыкой привезти, но знала, что у тебя нет магнитофона.
– Ты права. Все равно здорово. Я нежно ее поцеловал.
– Переехала бы в Лос-Анджелес? – предложил я.
– Все мои корни – на Северо-Западе. Мне там нравится. Мои родители. Мои друзья. Все у меня там, разве не понимаешь?
– Понимаю.
– Почему ты не переедешь в Ванкувер? Ты мог бы писать и в Ванкувере.
– Мог бы, наверное. Я мог бы писать и на верхушке айсберга.
– Можешь попробовать.
– Что?
– Ванкувер.
– А что твой отец подумает?
– О чем?
– О нас.
95
На Благодарение Айрис приготовила индюшку и поставила ее в духовку. Бобби с Вэлери зашли выпить, но на ужин не остались. Это освежало. Айрис надела другое платье – такое же манящее, как и раньше.
– Ты знаешь, – сказала она, – я привезла мало одежды. Завтра мы с Вэлери поедем за покупками во «Фредерике». Куплю себе настоящие шлюшьи туфли. Тебе понравятся.
– Понравятся, Айрис.
Я зашел в ванную. В шкафчике с лекарствами я спрятал фотографию, которую прислала Таня. Там она высоко поддернула платье, а трусиков на ней не было. Я видел ее пизду. Она в самом деле была хорошенькой сучкой.
Когда я вышел, Айрис что-то мыла в раковине. Я обхватил ее сзади, развернул и поцеловал.
– Ах ты похотливый старый пес! – воскликнула она.
– Я тебя сегодня замучаю, дорогая моя!
– Сделай милость!
Мы пили весь день напролет, потом, часов в 5 или 6, приступили к индюшке. Еда нас отрезвила. Через час мы начали пить снова. Отправились в постель рано, часиков в 10. У меня не было никаких проблем. Я был достаточно трезв, чтобы устроить долгую хорошую скачку. Стоило начать толкать, как я уже знал, что все получится. Я даже особо не пытался ублажить Айрис. Шпарил себе и давал ей старомодной конской ебли. Кровать пружинила, и лицо Айрис кривилось. Затем пошли тихие стоны. Я немного сбавил ход, потом снова набрал темп и засадил в самое яблочко. Вроде бы она кончила со мной вместе. Разумеется, мужчина никогда не знает наверняка. Я откатился. Мне всегда нравилась канадская грудинка.