У автоматной очереди короткая песня смерти.

Эвелину отбрасывает на меня, и она вся превращается в красное пятно. Хрипло дышит, закатывает глаза, чтобы посмотреть мне в лицо. Кровь на ее губах закипает пеной, артерия на шее практически лопается от натуги, горло вытягивается.

Я не понимаю, что происходит, и кто снимает этот хуевый фильм. Вижу только лицо в огрызках окна – и пистолет, который вывалился Эвелине на колени из ее сумочки.

Кто-то из нас будет быстрее: смерть или я.

Мне плевать. Я просто хочу нажать на курок.

Крики. Отдаленный гул. Дуло автомата мне в лицо.

Артерия Эвелины под моими пальцами перестает биться.

Кто-то из нас умрет: я – или вот те двое, на черной машине.

Надеюсь, что мы все сдохнем, и господь примет меня вместо Кошки.

Надеюсь, я успеваю выстрелить до того, как меня скашивает жалящая автоматная очередь.

****

Я вижу белый свет, и я на него иду.

Какой-то бесконечный сырой и очень холодный коридор. Как застенки в старом концлагере: кирпичная кладка покрыта скользкой плесенью, слышен шум капающей воды. Изредка под потолком тускло пыхтят лампочки, и раскачиваются со странным скрипом. Вжик-вжик, словно усердный мясник отчекрыживает ногу ржавой пилой. Такой мерзкий звук, что я ускоряю шаг, лишь бы побыстрее нырнуть в тот свет впереди. Почему-то кажется, что там, за теплым желтым шаром меня ждет спасительная тишина.

Но чем быстрее я иду, тем громче звук, и теперь кажется, что я несусь ему навстречу, хоть это не так. Останавливаюсь, чтобы перевести дух, и на стене справа замечаю белый след, словно от маркера. Ничего такого, просто мазок, как будто кто-то проверят цвет и качество краски. Но я уверен, что видел его раньше.

И снова бегу, теперь уже просто на свет, сам не знаю от чего. Снова не хватает воздуха и сердце заходится в груди рваными толчками, пропуская в горло фонтан крови. Солоно и горячо. Захлебываюсь, хочу вырвать все, что не дает облегчить душу и пойти вперед, но ничего не выходит: только хрип, за который хочется придушить самого себя.

И визг.

Тонкий-тонкий, словно пищит комар.

— Разряд!

Меня прошибает искрами навылет. Ноги подкашиваются, но я продолжаю идти вперед, хоть теперь ноги сминаются в гармошку от каждого шага. Как будто я одураченный герой мифов, вынужденный тащить на плечах небесный свод.

Десяток шагов – и новая порция электричества мне под кожу. Мой персональный торнадо, который выламывает и выкручивает вместе с корнями все, что во мне еще живо. Как будто эти разряды призваны не спасти меня, а уложить в могилу. Может быть, так лучше. Может быть, хоть на том свете я отвечу по справедливости за то, что позволил Эвелине сделать глупость и сесть ко мне в машину.

Я только надеюсь, что она жива. Что мне просто показалось. И еще надеюсь, что выдумки о призраках не такая уж высосанная из пальца паранормальная чушь, потому что тогда я точно вернусь, чтобы убедиться, что моя Кошка в полном порядке: хорошо спит, счастлива и продолжает заниматься балетом. Даже если мне не хочется, чтобы она забыла меня… так быстро.

Протягиваю руку, чтобы притронуться к спасительному свету. Все-таки дошел, вопреки попыткам вытащить меня обратно. Значит, меня Ему будет достаточно.

Грудь снова жжет, над головой роятся крики, писк приборов, наверняка оповещающих финал моей скучной жизни.

И свет гаснет за миг до того, как я окунаю в него пальцы.

Первым человеком, которого пускают ко мне в палату сразу после выписки их реанимации, становится не моя мать, которая была со мной рядом несмотря ни на что, а отец Эвелины.

Живой Эвелины.

Живой и совершенно невредимой, и это все, что я хочу знать, потому что только благодаря этому нахожу в себе силы бороться и дышать.

У нее все хорошо: так мне сказала одна сердобольная медсестра, которая следила за новостями последних две-три недели. Эвелине, по ее словам, повезло родиться в рубашке, потому что она «отделалась» только открытым переломом ключицы и простреленным в двух местах плечом.

Мне досталось больше, но я тоже жив и все мои органы на месте, с той только разницей, что мой восстановительный период займет куда больше времени.