Глотку сдавливает ледяная пятерня безысходности. Хочу сказать матери, что очень ее люблю и что я самый хуевый сын на свете, а вместо этого скупо мычу и поддакиваю. Просто слушаю болтовню и пытаюсь делать вид, что у меня все зашибись, обещаю приехать в гости. Она требует точную дату, прекрасно зная, что если я пообещал – то расшибусь, а сделаю. Приходиться врать, говорить, что у меня еще долгая восстановительная терапия, и пока я ничего не могу говорить конкретно.

— Таня звонила, - вдруг говорит она и я с трудом выдавливаю только что проглоченную порцию дыма. Вроде бы не сказала ничего такого, а в голове что-то тикает, словно начался обратный отсчет мины, которая снесет к хуям собачьим паршивый дом моей паршивой жизни. – Сказала, что ты… что у тебя…

— Говори уже, - подстегиваю я.

Если эта сука сказала матери хоть слово, хоть один долбаный намек – я придушу тварь ее же длинным языком.

Мать рассказывает, что со слов тетки, у меня появилось много знакомых женщин, и все они – богатые и состоятельные. И, мол, сразу видно, что все деньги у меня – от них. Я продолжаю глотать горький дым, но злость, хоть похорони ее под бетонной плитой, меньше не становится.

— У тебя точно все хорошо, Руслан? – беспокоится мать, очень неряшливо пряча недоверие в голосе. – Может быть… ты мне что-то рассказать хочешь?

Таня думает, что я – хренов альфонс. И эту байку она попыталась слить моей матери.

— Ма, у меня правда все хорошо. А Таня дура. Что ты ее слушаешь?

Глупый вопрос, ведь я знаю, мать до сих пор считает ее кормилицей, которой мы обязаны по гроб жизни.

—Ты меня правда не обманываешь?

В эту минуту я радуюсь, как ребенок, потому что могу не быть честным, как Эвелина. Только от вранья собственной матери вкус тлена на языке.

Я пытаюсь переубедить Эвелину ехать на суд вместе со мной в моей машине, но в ответ на не очень ласковые попытки вытурить ее из салона «Ровера» Эвелина демонстративно пристегивается ремнем безопасности. Она вся на нервах из-за встречи с бывшим, и половину ночи просто лежала у меня в руках, практически не шевелясь. Я уснул первым, а когда проснулся, моя Кошка лежала на том же месте и в той же позе, и все так же смотрела на меня своими хрустальными глазами.

Целую неделю она нормально засыпала и просыпалась, и вот опять – бессонная ночь.

Было бы слишком сказочно, если бы я стал тем самым безотказным лекарством от ее болезни, но мне все равно хотелось им стать.

— Все будет хорошо, - как мантру, повторяет Эвелина.

Половину дороги она занимается бесконечным повтором успокоительных фраз, а вторую половину просто выкручивает музыку на максимум и кладет голову на окно. Совсем как в день, когда мы впервые встретились. Такое сильное дежавю, что хочется притормозить в первой же подворотне и сделать то, что я не решился сделать тогда – отыметь ее на заднем сиденье своего «монстра». Судя по ее взгляду в мою сторону и мгновенно прикушенной губе, наши мысли пересекаются.

Может быть, я просто слышу гадкие зловонный запах изо рта дышащей мне в затылок смерти, и поэтому меня так жестко укрывает от потребности выпить свою морозную королеву, словно отраву от всей той херни, что творится в моей душе.

— Что? – не понимает Эвелина, когда я отстегиваю ремень безопасности и тянусь к ней, чтобы поцеловать, пока мы стоим на светофоре.

Но стоит разгадать мои намерения, как тут же избавляется от своего ремня и тянется в ответ. Сама обхватывает мое лицо узкими холодными даже в жару ладонями, прижимается губами к моим губам. Поцелуй колючий, потому что она снова искусала все губы и ранки только-только начали покрываться корочкой. Мы целуемся как малышня в детском саду: просто плотно прижимаемся друг к другу, словно не умеем и не смеем ничего, кроме этой чепухи.

И большего не хочется.

— Кошка, выйдешь за…

Мои слова тонут в мерзком скрипе тормозов.

Пока пытаюсь понять, откуда этот звук, Эвелина как-то странно смотрит в боковое зеркало с ее стороны. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но ее слова тонут в ударе, который разворачивает «Ровер» на девяносто градусов.

Меня отбрасывает к окну, я сам не понимаю, как успеваю схватиться за руль и только поэтому удар о стекло не такой сильный. Где-то гудят машины, слышны крики, шипение, удары дверьми. А у меня перед глазами странно лежащая на моем плече Эвелина, с торчащей из-под кожи сломанной ключицей.

Я кричу.

Это ведь я кричу? Этот вой пополам с ужасом и ненавистью ко всему человечеству – он мой? Хочу потрогать ее лицо, вытереть кровавые брызги с платиновых ресниц, но вместо этого проклятый взгляд цепляется за тень в смятом окне.

Металлический щелчок, который я слышал только в фильмах, но и в реальной жизни узнаю мгновенно. Мой рот выкрикивает какую-то ерунду, руки хватают Эвелину, но я все равно слишком медленный, потому что слева что-то адски тянет, как будто я муха, насаженная на шпильку.