— Диснейленд со смертной казнью… — вспомнила я слова Ричарда.

— Вы читали Гибсона?

— Нет. Просто слышала это выражение, — честно призналась я.

Назари как-то многозначительно улыбнулся, а я, уводя араба от рассуждений о том, где я это слышала, спросила:

— Допустим… но как поднять экономику? Здесь недостаточно просто жесткой руки…

— Транснациональные корпорации. В то время, как вся Азия боялась внедрения иностранных капиталов, Премьер первым привлек штатовские инвестиции, создав выгодные условия и впоследствии сделав Сингапур крупнейшим финансовым хабом.

— Сделал ставку и выиграл.

— Он создал принципиально новую модель государства, — кивнул в знак согласия Назари. — По сути, Сингапур — это богатейшая высокофункциональная корпорация, а его жители — состоятельные акционеры…

— С высоким уровнем жизни, как в сказке, — в задумчивости произнесла я.

— Да, как в сказке, — согласился он. — Но у яркой красивой медали есть оборотная сторона. Гибсон в своей скандальной статье называл Сингапур азиатским Цюрихом, где прочно укоренился конформизм, отсутствие креатива и боязнь нарушить нормы поведения. Как и в любой успешной мегакорпорации, здесь скорее действуют де-факто законы авторитарного режима, нежели демократического, — и Назари сделал паузу, будто хотел акцентировать внимание на этом различии.

Да, Ли Куан Ю поднял нищую страну с колен и создал богатейшее государство, искоренив преступность и коррупцию. Только вот какой ценой… Я кинула взгляд вниз и, найдя безошибочно своего хищника, задумалась: было что-то общее в ведении дел этих двух мужчин — Барретт и сам был "Великим сторонником насилия", построивший, как и Ли Куан Ю, свою империю с нуля — следуя жесткой политике, он диктовал безоговорочное подчинение и беспощадно наказывал виновных.

И внезапно меня осенило! Я поняла, к чему араб завел этот разговор о Сингапуре: он хотел, чтобы я провела параллель и нашла сходство между суровой политикой Ли Куан Ю и Барретта, изобличая жестокий нрав и авторитарный характер моего Дьявола.

— В любом случае, если вы основали свой бизнес в Сингапуре, значит для ведения дел обратная сторона медали этой мегакорпорации вас устраивает, — парировала я, защищая и политику премьера, и Барретта.

Назари внимательно посмотрел на меня и растянул рот в улыбке, вероятно, понимая, что я не собираюсь обсуждать с ним крутой нрав Ричарда.

— Не все так просто, — ушел он от моего выпада. — В Сингапуре, скажем так, частный судостроительный бизнес, если он не контролируется государством, развит не так интенсивно. Так что я веду дела не только в Сингапуре, но и по всей Малайзии. И живу на два дома: в Куала-Лумпуре и здесь. Я вообще люблю подвижный образ жизни, — мягко ушел он от темы бизнеса. — Часто бываю на Тайване и Филиппинах, в Гонконге и Шанхае. Я повидал настоящую Азию. Самобытную. Удивительную.

И глаза Назари замерцали теплым светом.

— Вы родились в Азии? — предположила я очевидное.

— Нет, родился я в Европе.

— Так вы имеете отношение к династии Назари, создавших Альгамбру? — поинтересовалась я, вспомнив, что в "Никки" он так и не ответил на мой вопрос.

Он указал подбородком в сторону водного пространства, где была "припаркована" часть яхт, и я, проследив за его взглядом, увидела, как в отдалении от них покачивалась белая красавица не менее двухсот футов длины, на которой яркими золотыми буквами в арабском стиле красовалось "АЛЬГАМБРА". Значит я все таки была права — Назари являлся потомком знаменитой династии. И мое любопытство искусствоведа взяло вверх: мне было интересно, как сложилась дальнейшая судьба этого рода.

— Что случилось после падения Гранадского Эмирата? — начала я издалека.

— Весь род Назари перебрался в Марокко, — выдал он общеизвестный факт, но дальше продолжать не стал.

— Вы бываете в Испании?

— Нечасто, — коротко ответил он, и мне показалось, что с Европой его связывали не самые хорошие воспоминания, будто он на нее за что-то сердится.

Может быть, эта обида всей династии Назари была впитана с молоком матери? Понимая, что со своим любопытством затронула не самую приятную тему, я решила перевести все в шутку.

— "С завистью Запад воззрит на меня, средоточье Востока", — процитировала я знаменитую надпись с фризы фасада одного из дворцов эмирской резиденции, театрально вытянув руку в сторону "Альгамбры".

Назари повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Вы опасная женщина, Лилит.

— Вы меня с кем-то путаете, — усмехнулась я столь забавному заявлению.

— Отнюдь. Вы смотрите на человека, безошибочно находите его струну и умело начинаете играть на ней.

— Я всего лишь поддерживаю интересную беседу, — возразила я.

— Нет… — покачал он головой, — вы не просто беседуете, вам дано отбрасывать светскую мишуру и видеть суть. Вы касаетесь самой души собеседника.

И Назари едва заметно пододвинулся, немного переходя границы моего личного пространства, что мне очень не понравилось. Что ж, я достаточно времени уделила дорогому гостю, а значит можно было спокойно попрощаться и навсегда забыть об этом странном человеке. Но не успела я произнести слова прощания, как араб продолжил беседу.

— Вам идет красное, — отметил он.