О разгоревшемся там жестоком конфликте я краем уха слыхал, ещё в банде - новости доползали до Норы с опозданием, но все-таки доползали. Правда, я не знал, что всё это тянется до сих пор.

– Лучше там не стало, - сказал полковник.
– Стало хуже. Как видишь, я откровенен. Мы, армейские, давно считаем происходящее там полномасштабной войной. Правительство, правда, считает, хм, иначе. Официально это - наша территория, и военные действия там не ведутся.

Мосин подался вперёд, небрежно облокотился на стол.

– К чему я все это тебе говорю. Видишь ли, поскольку войны как бы нет, мои полномочия слегка ограничены, и штрафбат нынче - дело добровольное. Мне тут в основном пытаются всучить всякую шушеру, мелкое гнилье. А шушера эта свои несколько лет относительно комфортабельной и, главное, знакомой жизни в зоне променять на неизвестные опасности военных будней, как правило, не хочет. Хотя штрафбат и идёт год за два, как и твои рудники. Плюс, между прочим, возможность освободиться досрочно - за особые заслуги.

Полковник сделал паузу, наблюдая мою реакцию; удовлетворённо кивнул, хотя мне казалось, я сумел сохранить невозмутимость.

– Ты, парень, я вижу, из другой породы, - заметил он доверительно.
– Но тебя мне отдавать не хотят. Статья, видишь ли, слишком тяжкая. Не положено.

На этот раз пауза тянулась дольше. Мосин рассматривал меня, я - его. "Осторожно, - прозвенел у меня внутри предупреждающий звоночек, - наживка".

– Они меня просто плохо знают, - пренебрежительно двинул кистью полковник.
– К тебе у меня особый интерес, и если я решу, что ты подходишь... Этих штатских в погонах я быстро во фрунт построю. Но - ты понимаешь. Я должен быть уверен, что тут есть, за что побороться.

Он откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе и уставился на меня выжидающе.

– Этот штрафбат, - заговорил я, медленно и аккуратно подбирая слова, - это... какой род войск?

– А ты ещё не понял?
– удивился Мосин.
– Военно-лётные. Нейродрайв, конечно.

Я помолчал, усмиряя бешеный стук сердца.

Потом тихо сказал:

– Нейродрайв в военных условиях - штуковина чреватая. Не уверен, что это лучше рудников.

Ох, чего мне стоили эти слова. Я подумал, что если сейчас полковник спокойно кивнёт и отошлёт меня, чтобы заняться следующим - останется только найти способ тихонько удавиться в камере, потому что выжить в рудниках, сознавая, что по собственной придури отказался от подобного шанса, я уже не смогу.

– Вот те на, - протянул Мосин, и на лице его отразилось явственное разочарование.
– А я-то решил, что самородок откопал. Мне говорили, вроде ты уже летал нейродрайвом, даже бифлай поднимал. Неужто наврали?

– Вас ввели в заблуждение, - произнес я еще тише.
– Это был флайкар, а они просты в управлении. Меня учили... водить флайкар.

– Так значит, в штрафбат ты не подписываешься?

Сердце, по-моему, вовсе биться перестало.

– Почему же...
– забормотал я неуверенно.
– Если вы обещаете возможность досрочного... Подпишусь все же, пожалуй...

– У-гм.

Полковник забарабанил пальцами по столу - сначала беспорядочно, потом в дробном перестуке стал пробиваться какой-то маршевый ритм.

Я молча ждал.

– Что ж, - сказал он наконец.
– Не думаю, что мне стоит влезать из-за тебя в неприятности с гражданскими властями. Иди; доложишься старшему смены, в его распоряжение. И пусть пригласят следующего.

Я поднялся, не чувствуя под собой ног; дошёл до двери, едва не теряя сознание, толкнул её плечом. Дверь не шелохнулась.

– Стой!
– скомандовал Мосин.
– Кру-угом.

Я стоял, опершись на неподдающуюся дверь, лицом уткнувшись в ступенчатый металлический косяк, и боялся, что если оторвусь от этой опоры, просто упаду.

– Вернись, говорю, - повторил полковник.
– Сюда иди. Все равно там заперто.

Кое-как мне удалось оторвать непослушное тело от двери.

Мосин порылся в столе, вытащил ключи на цепочке - судя по виду, от наручников.

– Иди, иди, - поманил он.
– Дай, сниму. И садись, разговор только начинается. Ах, да. Присаживайся.

– Меня предупреждали, что ты крепкий орешек, - хмыкнул Мосин, когда я наконец уселся.
– Но интересно было убедиться. Сколько ты промолчал под следствием? Четыре месяца? Пять?