— Меня зовут Буян. Почему-то это имя наводит людей на мысль о буйном нраве. Ничего подобного! Просто имя, оно ничего не значит. Помню, когда я был маленьким…

— Вы были маленьким? — изумилась Золотинка не очень вежливо.

— Я и сейчас не слишком большой, — предупредительно засмеялся Буян.

Угадывая, что собеседница не очень ловко-то себя чувствует, он посмотрел в сторону, где галдела вокруг Лепеля и Гермины толпа, чтобы Золотинка имела возможность уйти, ничего не объясняя, если возникла у нее такая надобность. Но Золотинка не уходила, пигалик и пугал, и притягивал ее, возбуждая жутковатое любопытство, дурную потребность ходить по краю пропасти — слишком хорошо она понимала, чем пигалики ей обязаны и что о ней, надо полагать, думают.

Гермина с Лепелем продолжали громкие, на всю площадь препирательства, и девушка вывернула кувшины — действительно полные воды! — на меховую шапку царя и на его шубы — близ стоящие отшатнулись. Гам, свист и гогот сопровождали это поношение.

— Ах ты, грязная потаскуха! — отшатнулся царь, отмахиваясь в своих жарких шубах. — Ты у меня узнаешь! Я научу тебя, как…

— …Ходить по канату! — ловко ввернула Гермина.

Однако, шутовское представление не сильно занимало пигалика и он, убедившись, что собеседница не уходит, снова к ней обратился.

— У вас приятный и, я бы сказал, добрый голос. Да… добрый… И конечно… конечно… — он запнулся, — было бы самонадеянно спрашивать… но мне кажется… у вас славное… имя. — Слова он выставлял одно за другим поочередно, словно выстраивал защиту от Золотинкиного взгляда. Все выше и выше накладывал он слова друг на друга, пока сооружение не закачалось и не пришлось по необходимости остановиться.

— Меня зовут Люба, — соврала Золотинка, слегка покраснев под личиной.

— Люба. Тоже хорошее имя, — протянул Буян. — Да… Понятно, это слишком много, но если бы вы откинули маску, мне было бы приятно на вас посмотреть. Конечно… Собственно говоря, я должен признаться, закон ограничивает нас… считается не совсем удобным без крайней нужды знакомиться с красивыми девушками. Но я имею то внутреннее оправдание, что вовсе не знаю, так ли вы хороши, как мне кажется, — он улыбнулся.

Однако Золотинка и вовсе потерялась и промычала нечто невразумительное.

— Ладно! Лучше не открывайте! — продолжал пигалик, угадывая Золотинкины затруднения. — Пока вы укрыты маской, я могу наслаждаться звуками голоса, а так мне пришлось бы под благовидным предлогом распрощаться. Если бы оказалось, что смотреть на вас так же приятно, как слушать. Понимаете? — сказал пигалик с такой уморительной серьезностью, что Золотинке стоило труда ответить ему тем же.

— А что, закон указывает отличия… Как отделить красивых от хорошеньких? Хорошеньких от миловидных? А миловидных от просто располагающих и приятных?

— О, это очень важный вопрос! — оживился Буян. Как бы с облегчением. Тут только Золотинка заподозрила, что не такой уж это потешный предмет для обитателя земных недр. — Чрезвычайно тонкое замечание. Действительно в законе не содержится прямого указания на этот счет. И возникает почва для разночтений, для произвольного толкования и всевозможных злоупотреблений. Однако упущение вряд ли возможно исправить, вы понимаете.

— Понимаю, — обалдело кивнула Золотинка.

— Это дело совести каждого пигалика. Только вы приподнимите маску и я сразу пойму, как обстоит дело, следует ли мне удалиться, чтобы последовать указаниям закона, или я могу продолжать беседу с чистой совестью. Мне чудится в вашем голосе что-то располагающее… Но красота, женское очарование… увы! Красивая, ладно сработанная вещь — у кого повернется язык возражать против красивой вещи? И есть ли такое несчастье, существует ли такое предательство, можно ли вообразить такой раздор, которых не вызывала бы красота женщины? И это печально… Это печально. Невыразимо печально, когда красота венчается со злом, а зло пользуется неоспоримыми преимуществами красоты. — В глазах Буяна заблестели слезы, он не особенно даже и пытался скрывать волнение. — Простите, — только и сказал он.

Да невзначай коснулся кончиком пальца виска, чтобы тронуть попутно и глаза.

— Но ведь всякое бывает, — возразила Золотинка не очень уверенно. — Не обязательно… Почему?

Пигалик ответил ей одним взглядом — укоризненным. А потом, не пытаясь доказывать очевидное, кротко заметил:

— Закон нельзя осуждать.

И уж во всяком случае, бесполезно закон обсуждать, поняла Золотинка. Она повернулась глянуть, как Гермина таскает царя Лепеля за вихры и тузит его под одобрительное улюлюканье зрителей. Лепель ревел, словно обиженный медведь, и трусливо уворачивался, подставляя задорным кулачкам мягкие, неуязвимые под шубами бока. Он кричал, что не царское это дело шататься по канатам, пусть Гермину черти носят, а он туда не полезет.

С глубоким вниманием следила за перебранкой Золотинка, ничего, однако, не понимая, и вдруг сказала:

— У меня подруга была… Золотинка. Мы объявили ее царевной Жулиетой, чтобы спасти от виселицы, а потом она пропала.

— Золотинка? — переспросил пигалик. Повадки его изменились. — Вы, конечно, должны знать, что она в розыске.

— Ну да…

— И когда вы видели ее в последний раз?

— Тогда и видела. Как она ушла. Ничего не сказала и ушла.

Пигалик пытливо глянул на оскаленную Золотинкину харю и заметил довольно сухо:

— Можно только пожалеть… Мы провели расследование: она совсем девчонка, но со временем, похоже, со временем она бы… при случае она бы расцвела. Всем на погибель.

— Расцвела бы, если бы что? — тихо спросила Золотинка.

— Золотинка, именуемая также принцессой Септой и царевной Жулиетой, совершила тяжкое злодейство и понесет наказание. Это не большая тайна, нам нечего скрывать. Мы вели переговоры и всех оповестили. Золотинке предъявлено обвинение. По статье двухсот одиннадцатой части третьей Уложения о наказаниях.