– Тоотс! – с восхищением восклицает Леста. – У тебя же самый живой ум, какой я только встречал! Если уж ты не добьешься успеха в жизни, так никто не добьется. Вот ты как хорошо разбираешься в чужой для тебя области, а каковы же должны быть твои познания в твоем собственном деле – в сельском хозяйстве! Право, ты толкуешь об издании и продаже книг, как старый, опытный литератор, который много лет соприкасался с этими вещами. Поверь, Йоозеп, я говорю чистейшую правду – то, что думаю.

– Ну, ну, – улыбается польщенный Тоотс. – Писателем я, конечно, никогда не был, даже дела никогда не имел с пишущей братией, ты – первый писатель, которого я знаю.

– Тем удивительнее, об этом-то я и говорю. Сколько пришлось мне обивать пороги, расспрашивать, мучиться, прежде чем я узнал то, чтоты сам сообразил. Короче говоря, я тоже узнал, что это за комиссионная продажа и чем это дело пахнет. Всякий приличный книготорговец потребует с меня за такое посрендничество пятьдесят процентов, ни больше, ни меньше.

– Пятьдесят процентов? – с испугом переспрашивает Тоотс. – Ох ты черт!

– Да, пятьдесят! Я плохой делец, но считать все-таки немножко умею. Этому искусству я научился еще а приходской школе, а потом а городе напрактиковался. Но я могу и ошибиться. Поэтому, будь добр, возьми карандаш и бумагу и подсчитай сам, увидим, сойдутся ли наши цифры. Вот карандаш и бумага.

– Карандаш и бумага, – повторяет Тоотс, – ладно – карандаш и бумага. Возьмем прежде всего расходы. Сколько обошлось тебе печатание?

– Триста пятнадцать рублей пятьдесят копеек.

– Хорошо, записано. А во сколько ты оцениваешь свой труд, свою работу над рукописью?

– Что такое? – с удивлением спрашивает Леста.

– Твою собственную работу… Писание, или составление, или как это там называется?

– Писание… Составление… Разве это тоже нужно учитывать?

– Конечно. Какого же черта ты будешь бесплатно работать?

– Об этом я и понятия не имел, – покачивает Леста головой и почему-то краснеет. – Но оставим это… Не будем приписывать. Вообще не будем это считать. Скажем, всего было расходов на триста пятнадцать рублей пятьдесят копеек.

– Нет! – Тоотс отбрасывает карандаш и складывает руки на груди. – Я так считать не умею.

– Но, дорогой Тоотс, – жалобно возражает Леста, – о каком же труде тут можно говорить? Ну, изредка пописывал по вечерам… иногда и ночью… для своего же удовольствия. Никаких особых усилий. Подумай сам – разве это было мне трудно?

– Каждая работа должна быть оплачена, – серьезным тоном заявляет Тоотс, – все равно – делаешь ты ее шутя и смеясь или же со стоном и скрежетом зубовным. Когда комедиант смеется и кривляется, он ведь за это деньги получает. И когда черт в церкви лошадиную шкуру растягивает, он тоже плату получает. Не понимаю, что ты за человек такой? Послушай, что тебе скажет твой старый школьный товарищ Тоотс, – он парень бывалый, не вчера родился. Или постой, подожди! Ты не хочешь плат за свой труд… Вернее не хочешь платы сейчас, потому что у тебя есть другой надежный заработок. Но скажи мне, молодой человек, как ты будешь сводить концы с концами, если в один прекрасный день оставишь свою нынешнюю профессию и займешься только сочинительством? Гм? А? Ответь мне сначала на этот вопрос, тогда я буду продолжать. Удивляюсь, что Киппель не разъяснил тебе все это – он же отрекомендовался прожженным коммерсантом.

– Видишь ли, дружище, – говорит писатель улыбаясь, – дело в том, что… Нет, я понимаю, ты желаешь мне только добра, но… не знаю, как тебе на все это ответить. Во-первых, никогда я не добьюсь такого успеха, чтобы иметь возможность жить только литературным трудом, а во-вторых… Во-вторых, если даже когда-нибудь и наступит такое время… тогда видно будет, что делать и как быть. В-третьих, какую бы сумму мы сейчас ни прибавляли за мои усилия и труд – это не изменит цену книги. Ты видишь – цена здесь напечатана.

– Черт побери! – раздражается Тоотс. – Давай хоть выясним, сколько ты потерял! «В большом деле не без убытка», – говорят русские, и с этим должны согласиться и эстонцы. Но всегда нужно подсчитать, каков этот убыток, чтобы потом возместить его на другом деле. Не будь же дураком! Не понимаю, в школе ты был довольно смышленый парень! Как ты вдруг таким растяпой стал!

– Ну ладно, – машет рукой Леста. – Пиши.

– Сколько? – спрашивает Тоотс, берясь снова за карандаш.

– Пиши… пиши… ох, крест святой!

– Чего еще – крест святой?

– Нет, погоди… я стараюсь припомнить. Прямо холодный пот прошибает. Бумага – семьдесят пять копеек, керосин… керосин… керосин для лампы… чернила… так, готово! Пиши – девять рублей.

– Всего? А почему не десять?

– У Юхана Лийва есть рассказ, – отвечает Леста, – где автор говорит, что за одну свою повесть он получил девять рублей. А я никак не считаю себя более крупным писателем, чем Юхан Лийв.