– Подумать только! – удивляется барышня Эрнья. – Весь день вы ищете человека, с которым можно бы перекинуться словом-другим, а теперь, когда нашли сразу двоих, вы уходите.

– Ничего не поделаешь, – отвечает Тээле, – случаются и еще более удивительные вещи. Ах да, тут недавно от пастора вышла молодая пара, видно, приходили просить, чтобы их «огласили» с кафедры… Может быть, и вы… тоже побывали там?

– Ах, вот как! Да, да, разумеется! – смеясь, восклицает барышня Эрнья. – Мы только что оттуда.

Имелик краснеет и принимается внимательно рассматривать верхушки деревьев.

– Почем знать! – говорит Тээле, на прощанье кивая им головой. – Почем знать, – повторяет она про себя, уже выйдя на дорогу. – Все возможно, Яан Имелик всегда любил действовать потихоньку, осторожно. Поди знай… поди догадайся… – И ей вдруг вспоминается замечание младшей сестры, когда-то брошенное ею в шутку: «Смотри, Тээле, будешь так долго на одного метить, а других перебирать – в конце концов на бобах останешься».

Возле кладбищенской ограды девушка останавливается, на минуту задумывается и затем быстро входит в ворота. Вокруг тишина и покой, лишь пташки щебечут в листве старых деревьев. Сюда она бывало в школьные годы приходила погулять с Имеликом, с тем самым Имеликом, который сейчас сопровождает барышню Эрнья. Близ боковой дорожки виднеется заросшая травой могилка и скамья, почти скрытая кустами, – Тээле направляется туда, садится и дрожащей рукой вынимает из-за корсажа чужое письмо. Она долго разглядывает конверт, адрес, написанный мелким, но четким почерком, смотрит на почтовый штемпель, тщательно исследует заклеенные места конверта и, наконец, приходит к следующему выводу: почерк женский, письмо прислано из дальнего уголка родного края и уже один раз было распечатано. Это последнее обстоятельство напоминает ей слухи, которые идут по деревне насчет всех писем, приходящих в Паунвере и посылаемых из Паунвере: существует будто бы какой-то не то цензор, не то ревизор, который почти ни одного письма не пропускает, не вскрыв его. Неудивительно, что и это письмо постигла та же участь. Но какое чувство должен испытывать человек, который вскрывает чужие письма и роется в чужих тайнах? Неужели это доставляет ему удовольствие? Вот если она сама сейчас распечатает письмо, этому, пожалуй, можно найти оправдание. Ей необходимо знать, кто ее соперница и что она пишет Арно, – ведь письмо, несомненно, оттуда. Тээле слышит учащенные удары своего сердца. Дрожащей рукой вытаскивает она из волос шпильку и подсовывает ее под клапан конверта. При этом она зажмуривается и еще раз мысленно перебирает мотивы, которые могли бы оправдать ее поступок. «Я должна, – убеждает она себя, – должна распечатать это чужое письмо, я делаю это в первый и в последний раз в моей жизни. Никому не открою я тайн, содержащихся в нем, никогда не злоупотреблю ими. Арно получит письмо в полной сохранности. Я ничего оттуда не возьму и ничего от себя не добавлю. Я должна… должна…»

Во время этой короткой, но острой внутренней борьбы ее охватывает почти горячечное возбуждение.

Плохо заклеенный клапан конверта приоткрывается, показывается сложенный вдвое листок бумаги, и девушка жадно проглатывает редкие строчки письма, кончающегося на первой же странице.

Разочарованная, Тээле роняет листочек на колени. Письмо это… В сущности, даже не письмо, а лишь несколько скупых, наспех набросанных строчек… привет и две-три пустые фразы. Все это, да и еще немало строк могли бы отлично уместиться на почтовой открытке. И эту записочку Арно ждал с таким страстным нетерпением! Нет, конечно, он ждал большего, но приславшая ему это письмо была не особенно щедра на слова. Какие широкие пробелы между строками! Может быть, автору письма было трудно заполнить даже эту единственную страничку. Несколько наспех брошенных фраз… ни одного нежного слова… Ой, Арно, помнит ли он те письма, что Тээле посылала ему из Паунвере! По двенадцати страниц… никогда не меньше восьми… да еще приписки на полях, в уголках, всюду, где только оставалось свободное местечко. Ой, Арно, Арно, что с тобой сталось? Ведь она тебя ни капельки не любит, она только считает себя обязанной черкнуть тебе несколько слов. Ты слеп, дорогой Арно, если не понимаешь, что такого письма не напишет человек любящий.

Да и открыть такое письмо совсем не грех; напрасно она так волновалась, считая себя чуть ли не преступницей. Это письмо она может спокойно передать адресату – в нем нет ничего, кроме холода равнодушия; она с удовольствием протянет Арно этот замызганный конверт с его убогим содержимым – пусть посмотрит и сравнит его с письмами Тээле, если они еще сохранились.

Едва ли, однако, он их сохранял. Но все равно… все равно… Интересно только, что ответит Арно, будет ли ответ равноценен этому письму или же из Паунвере отправится в путь одно из тех шаловливо-нежных посланий, какие когда-то получала она?

Девушка вздыхает, вкладывает письмо обратно в конверт и медленно покидает кладбище. Жаль уходить отсюда, из этого царства тишины и покоя, – там, за оградой, жизнь не сулит больше ничего радостного. Хотелось бы даже остаться здесь, уснуть под сенью вековых деревьев.

В березняке, что тянется близ проселочной дороги, стоит лошадь с пустой телегой. Подойдя поближе, Тээле видит, как из леса почти бегом выбегают те самые парень и девушка, которых она недавно видела в пасторате. Оба снова смущенно глядят на Тээле, взбираются на телегу и катят дальше.

Во второй половине дня Арно получает письмо, которого он так ждал.

Пары вспаханы, наступила горячая пора сенокоса. Теперь в Заболотье уже не увидишь мужчин на дворе или в доме, кроме разве Краави-Яана – того оставили в полном одиночестве возиться с ремонтом избы. Все хлопоты по дому легли на плечи старой хозяйки, только в обеденное время ей немного помогает пастушка. Даже старик и тот отправился на покос и работает вместе со всеми, насколько позволяет слабое здоровье и больные ноги.

На болоте сено уже скошено; Март копает сейчас там канаву, роется в грязи, как крот. Этого силача стараются удержать на работе с помощью всяческих посулов и приманок. Иногда, правда, он на денек-другой куда-то исчезает, но потом снова возвращается. Тоотс и Либле помогают на сенокосе, но как только выдается свободная минута, идут корчевать пни на вырубке у болота. Таким образом даже в самый разгар сенокоса им удается отвоевать под пашню новые куски земли.

Но кого в Заболотье больше не видать – это Кийра; заглянул он однажды на хутор Тоотсов, точно солнечный луч с хмурого неба, но потом исчез, и исчез уже навсегда. Управляющий и Либле решили, что рыжеволосый не выдержал знаменитого испытания костей и именно поэтому убрался восвояси; о том, что произошло на хуторе Рая, они до сих пор и понятия не имеют. Известно только, что рыжеволосый вернулся к своему прежнему ремеслу. Говорят, его игла теперь еще проворнее мелькает в окне хутора Супси и в последнее время он стал еще громче сопеть. Вот и все, что Либле о нем слышал в деревне; каковы его планы на будущее и, в частности, относительно Тээле, этого никто не знает. По слухам, хозяйская дочь из Рая больше никогда этого вопроса и не затрагивает, а если кто-нибудь спросит, лишь улыбнется уголком рта.