Бывший подчиненный Рябикова Владимир Дмитриевич Плешаков — советский разведчик Митрич, как мы помним, — был расстрелян в 1937 году под Москвой. Реабилитирован в 1957 году [344] .

Еще один товарищ Ощепкова по семинарии, в доме которого он жил по пути в Японию в 1924 году, Исидор Яковлевич Незнайко, тоже был связан с советской разведкой. Но, став лучшим переводчиком с японского языка на КВЖД, отказался вернуться в СССР в 1935 году и тем самым спас жизнь себе и своей семье. Он приехал на родину только в 1954-м, был сослан на целину и скончался в 1968 году, передав своим наследникам память о Токийской семинарии и том страшном времени.

Трофим Степанович Юркевич, старый друг нашего героя, был арестован по приказу «о харбинцах» в конце марта 1938 года. 25 марта он «сознался» на допросе, что в 1929 году был завербован «агентом японской разведки» Василием Ощепковым. Через два дня изменил показания, но это ничего не решало… Расстрелян на Бутовском полигоне 10 июля 1938 года. Реабилитирован в 1958-м [345] .

Сведений о их однокашнике по семинарии и коллеге по службе в большевистской разведке Гаврииле Николаевиче Журавлеве после 1935 года не обнаружено, но известно, что в 1989 году он был реабилитирован. Очевидно, и его жизнь закончилась в конце 1930-х… [346]

Стефан Петрович Сазонов, тоже бывший семинарист, ставший адъютантом атамана Семенова, в конце концов уехал из Японии в Маньчжурию, где, по некоторым сведениям, стал редактором газеты. 13 сентября 1945 года был арестован органами контрразведки «Смерш» Амурской флотилии. 24 января 1946 года расстрелян в Хабаровске. Реабилитирован в 1991 году, но его уголовное дело до сих пор засекречено [347] .

Сам атаман, генерал-лейтенант Григорий Михайлович Семенов был захвачен в августе 1945 года в китайском Даляне. Через год повешен в Москве. Репрессирована вся его семья. Не реабилитирован.

«Товарищ Аркадий», Леонид Яковлевич Бурлаков, с сентября 1938-го по декабрь 1940 года сидел в тюрьме по стандартному обвинению в шпионаже в пользу Японии. Его пытали, требовали выдать «шпионов», однако виновным себя Аркадий так и не признал. Был освобожден, всю войну занимался подготовкой чекистов к заброске в тыл врага, к работе против абвера, был награжден. Его сын погиб в боях на Курской дуге. Сам Аркадий умер в 1957 году в Москве [348] .

Евгений Алексеевич Фортунатов — настоящий вербовщик Ощепкова и его друзей, как и Бурлаков, был пойман китайской полицией. Его также выкупило из тюрьмы советское правительство. В начале 1930-х годов он стал руководителем Дальневосточного сектора советской разведки. Создал Ленинградский музей ВЧК (под другим названием он существует до сих пор). Расстрелян в 1938 году. Год спустя расстреляли и его сына — тоже чекиста, но сын, в отличие от отца, реабилитирован.

Бывший начальник Ощепкова в разведке, виновник отзыва резидента из Токио и остановки деятельности нелегальной резидентуры на восемь лет, Анатолий Федорович Заколодкин к 1937 году стал одним из высших командиров Московского округа ПВО. Был обвинен в контрреволюционном заговоре, в попытке организовать бомбежку Кремля и 17 июня 1937 года расстрелян. Реабилитирован в 1956 году [349] .

Еще один из начальников, немало попивших крови Ощепкова, Михаил Агапович Бабичев (Яхонтов) — тот, что руководил резидентом в Токио, не имея на то ни знаний, ни таланта, ничего, кроме должностных полномочий, в 1928 году был уволен из армии «в связи с невозможностью использования» и отправлен на хозяйственную работу в Свердловск. Расстрелян в ноябре 1937 года [350] . О реабилитации неизвестно.

Грозивший во Владивостоке вернувшемуся из Токио Ощепкову подвалами ОГПУ Михаил Абрамов (Шадрин) сам попал в них в мае 1937 года, отозванный из Японии, где служил первым секретарем советского посольства. Расстрелян как «японский шпион» 2 сентября того же года — за месяц до того, как его угроза в адрес Василия Сергеевича сбылась. О реабилитации не сообщается [351] .

Арест и гибель Василия Ощепкова сразу попали в разряд опасных тайн, а это всегда было самой плодородной почвой для произрастания разного рода легенд. Первые из них появились еще тогда, когда сложно было даже представить, что о репрессиях 1930—1940-х годов вообще можно будет говорить вслух. Однажды я спросил Нину Филипповну Розанову, знала ли она об аресте своего тренера, и услышал в ответ: «Это сейчас, наверно, трудно понять, но в том году арестовывали практически каждый день. В ГЦОЛИФКе были расстреляны почти все руководители, включая ректора. Декан нашего факультета Михаил Тимофеевич Окунев тоже был арестован и расстрелян. Многие писали доносы, и мы это знали. Мы с девочками пошли к одной даме в руководстве института и начали доказывать, что Окунев не мог быть врагом народа, на что она мне возразила: “Вы что-то слишком рьяно его защищаете. А может, вы с ним заодно?” Я оказалась на грани ареста, но в ту же ночь была арестована сама эта дама, и меня гроза миновала. Такие были времена, и поэтому мы, честно говоря, не заметили, что Василий Сергеевич пропал» [352] .

Руководство же ГЦОЛИФКа не просто «заметило», что руководитель кафедры дзюудо пропал, но знало это совершенно точно. Учет в сталинских кадровых органах был налажен неплохо, и еще 8 октября, за два дня до смерти Ощепкова, дзюудо было исключено из учебных планов института, а все преподаватели во главе с Василием Сергеевичем отправлены в отпуск с последующим увольнением с 1 ноября 1937 года. Николай Галковский, однако, вскоре вернулся на улицу Казакова и продолжил подготовку бойцов-рукопашников [353] .