Она не ответила, но Кертис слышал ее медленное и неглубокое дыхание, как будто она пыталась вызвать кашель.

— Никто не спасет тебя, кроме тебя самой, — продолжал Кертис. — Я люблю тебя, и именно поэтому я говорю тебе правду, потому что у тебя впереди целая жизнь, которую ты пытаешься отбросить. Джо ушел, и он не вернется, мама. Таково истинное положение вещей, и именно с этого тебе нужно начать.

Она так долго не отвечала, что ему пришлось вынудить ее заговорить.

— Ты слышишь, что я говорю?

Орхидея сказала:

— Свет будет гореть, пока ты не вернешься домой, — а затем она повесила трубку.

Кертис несколько минут слушал гудок на линии, как будто из него он получал какое-то сообщение. Он понял, что это сообщение о том, что его мама собирается лечь спать так же, как всегда, и завтра будет то же самое, что и всегда, и каждый последующий день после этого пройдет без изменений. Как он мог вернуть ее к жизни? Он не знал. Кертис положил трубку на базу, подошел к окну и окинул взглядом величественное поместье Ладенмера, которое для него было поистине еще одним миром, превосходящим все, что было в ничтожном имении Авы Гордон. Дождь почти перестал, лишь редкие капли продолжали стучать по стеклу. Свет начал тускнеть, и мир окрасился в темно-серые краски под облачным небом. Кертис подумал о попытке снова связаться с Ниллой, но передумал, потому что ее батареи нуждались в отдыхе… а, может быть, и его батареи тоже.

За его спиной кто-то кашлянул. Он обернулся и обнаружил, что служанка, Мэвис, стоит у порога гостиной.

— Сэр, — произнесла она с той мягкой интонацией, которая предназначалась для придания голосу нотки покорности, — вы будете ужинать?

— Да, если можно. И я не «сэр», я просто Кертис.

Служанка кивнула, но выглядела смущенной, потому что, судя по всему, он был в доме гостем, хотя и негром, а в этом доме никогда не было темнокожего гостя. К тому же, ни один из них не спал в гостевой спальне, но господин Ладенмер сказал ей, что этот молодой человек будет спать именно там. Так что она пришла к выводу, что он, должно быть, имеет какой-то важный статус, в противном случае, ему бы даже не позволили ступить в дом.

Она бросила взгляд на его униформу, а затем взглянула на красную фуражку, оставленную им на столе.

— Позвольте спросить, вы солдат?

— Нет, я — носильщик на станции Юнион.

— Я не знала, что мистер и миссис Ладенмер собираются отправиться в путешествие, — сказала она. В ее жизни никогда не было поездок на поезде. Ее брови нахмурились. — Позвольте мне еще один вопрос: где сегодня дети?

Кертис догадался, что она не может задать этот вопрос хозяину дома, не выйдя за рамки дозволенного, но у него она могла спросить.

— Скоро они будут дома, — ответил он, и она поняла, что это все, что ей полагается знать. Хотя она слышала, как миссис Ладенмер горько плакала, и что-то в целом было не так с обычным распорядком дома, но в соответствии с занимаемым ею здесь местом, она продолжила исполнять свои привычные обязанности, спросив:

— Что господин Кертис хотел бы на ужин?

Это был вопрос, который ему не никогда прежде не задавали.

— На ваше усмотрение, — улыбнулся он ей.

Ее рот открылся, а затем снова закрылся: было видно, что это окончательно ее ошеломило. Кертис подумал, что, возможно, никто и никогда не давал ей возможность сделать выбор по своему вкусу… Так они и стояли в прекрасной комнате, не говоря ни слова, чувствуя себя неудобно в непривычной им свободе и ожидая, пока другой преодолеет свою нерешительность.

Наступила ночь, полная темнота окутала сельскую местность вдали от пятен городских огней и шорохов машин по асфальту. Вокруг хижины на озере сверчки, цикады и другие лесные насекомые воспроизводили свою собственную музыку из щелчков, стрекота и жужжания. Воздух стал тяжелым, дождь прекратился, и во влажной жаре туман, поднимающийся с озера Пончартрейн, медленно расползался по лесу, оставляя куски себя свисать с сосен и дубов, как старые лоскуты истлевшего и пожелтевшего белья.

В полной темноте своей тюрьмы Нилла услышала звук отодвигаемого тяжелого стола, подпиравшего дверь с внешней стороны. Несколько раз она пыталась заснуть, но терпела неудачу. Воля малыша Джека снова сломалась, что уже случалось пару часов назад. Он плакал в темноте, пока Нилла не села рядом с ним и не обняла его за плечи. Хартли пытался облегчить их положение, предложив сыграть в игру «Двадцать вопросов», но малыш Джек не стал играть, а Нилла чувствовала себя настолько уставшей и потерянной, что у нее никак не получалось сосредоточиться.

— Не двигайтесь, — предупредил Хартли, сидя на полу комнаты.

Дверь открылась, и вспыхнул яркий свет. Это было всего лишь пламя масляной лампы, но его яркость ослепила глаза.

— Три слепые мышки, — сказал Донни, войдя вслед за светом в комнату. Он закрыл за собой дверь и обвел лампой тесную маленькую камеру. — Вот теперь здесь плохо пахнет, — сказал он. — Кто обделался?

Нилла очень хотела сказать этому мужчине, чтобы он ушел и оставил их в покое, но она боялась даже подать голос.