Бывая позже в тех местах, я смотрел на тот бело-желтый дом в «неоалександровском» стиле…

Старый дом с высокими потолками и низкими подъездами в тополиной метели…

Дом, из окна первого этажа которого когда-то слышались джазовые синкопы старого классического рояля…

Дом, где меня согревали тепло и свет двух ВЕЛИКИХ ЛИЧНОСТЕЙ в культуре некогда культурного города…

Любовь Николаевна Троицкая и Михаил Акимович Зайдентрегер представляли собой целую ЭПОХУ – которая была создана и их усилиями, которая была ими самими и которая не повторится никогда и ни при каких условиях…

…Что-то сдавливало мне дыхание, к глазам подступали слезы и я старался проехать через улицу Советскую как можно быстрей.

* * *

Писав в 2007 году своего «Снайпера», я по какой-то причине дал фамилию Михаила Акимовича одному из приятелей главного героя, мужественного скрипача-еврея.

После опубликования текста мне пришло письмо от незнакомого Зайдентрегера – уже не помню откуда: из США, из Германии, или из Израиля.

От него я узнал, что фамилия «Зайдентрегер» – имеющая русский смысл «Носитель шёлка» – является достаточно редкой, что этот читатель ищет однофамильцев по всему свету и очень рад обнаружить еще одного – пусть даже вымышленного альтиста из одиозного романа.

О Михаиле Акимовиче – основателе башкирской фортепианной школы, музыканте, педагоге и человеке – мой неравнодушный корреспондент не слышал.

В те времена башкиры еще не начали составлять свою энциклопедию и я оказался едва ли не первым, кто вывел на просторы Интернета имя Михаила Зайдентрегера.

* * *

Нынешней весной, охваченный замыслом стихотворения памяти Александра Вертинского, я почему-то думал о Михаиле Акимовиче.

А написав, услышал голос Любови Николаевны, поющей этот нечаянный и грустный романс:

Очень медленно тянутся дроги:

Их возница давно изнемог.

Никуда не глядит у дороги,

В этой жизни изверившись, бог.

Нету с нами малайца лихого,

Португалец отправился в путь.

И над розовым морем лиловый

Китайчонок не сможет уснуть.

Александр! уж не падают листья,

Облетел опустелый тот сад.

Где желтеют забытые кисти?

Где на карте найти Сталинград?

Чья там гордость теперь – Севастополь?

Чьей земли нынче песни слышны?

Лишь стоит Ваш серебряный тополь

У Кремлевской суровой стены…

Решив написать это маленькое эссе об одном направлении в творчестве замечательного Петербургского фотохудожника Игоря Громова-Дранкина, я отнюдь не претендую на истину в высшей инстанции.

Мастер такого уровня вообще не нуждается в статьях о себе. Лучше чужих слов говорят за себя его фотографии.

Просто искусство Громова-Дранкина вызывает во мне столь глубокий отклик, что я не могу удержаться от высказывания… даже не впечатлений, а ассоциированных воспоминаний и мыслей.

Замечательный фотограф живет в чудесном городе.

Самом замечательном и одновременно самом противоречивом городе мира.

Там с середины весны до начала осени практически не спит солнце, радуя глаз сменяющимися видами одного и того же пейзажа. Зато оставшиеся 200 с лишним дней в году приходится блуждать сквозь туман в промокших насквозь ботинках.

В яркий Петербургский день видно не просто сорок сороков, а неисчислимое количество золотых куполов, шпилей и крыш – сам город изливает от земли ровное золотое сияние, словно найденная невзначай несуществующая страна Эльдорадо.

Но свернув с парадного проспекта, можно попасть в тысячу тысяч каменных дворов-колодцев, на дно которых с момента постройки не проникал солнечный свет, и стены впитали вековую кухонную вонь…

И самое удивительное, что оба этих лица суть две стороны одного и того же явления, неотделимые друг от друга.