— Не-е… Не буду. Хотя, по-моему, нам страшно хочется есть! Айда на кухню!

Я пошла за ней, все еще не в силах уразуметь случившееся, поверить в осязаемость своего счастливого сна. И лишь когда, сидя за столом, мы синхронно ели брызгающие красной кровью помидоры, посыпая их солью и аппетитно впиваясь в их упругие окружности голодными зубами, я — вдруг, сразу — приняла, вобрала в себя объемную, пахнущую, теплую, восхитительную реальность происходящего. И почувствовала животом, кожей, каждой клеточкой нахлынувшее на меня счастье. Освежающее, как душ. Победоносное, как марш Мендельсона.

Вот она я! Я есть! Я есть у себя!

— Есть твою плоть, — промычала Лера с набитым ртом, — метафора. Посмотри на помидоры: через минуту они станут тобой — твоей плотью и кровью. Силой, которая дает тебе жизнь. Ибо есть — значит жить. Есть — значит принимать в себя. Не на время, как подчас половой акт, а навсегда — так, что иное становится тобой.

— Скажи, ты не бросишь меня? Не уйдешь? — спросила я тревожно. — Не убежишь от меня?

— От себя не убежишь, — скривила она веселый носик.

— Какая ты красивая! — прошептала я с придыханием.

Она была невероятно красивой: пушистые, платиново-белые волосы, быстрый взгляд из-под длинных трепещущих ресниц, подвижный, по-детски пухлый рот и светлая кожа — такая нежная, что я невольно ощутила желание прикоснуться к ее щеке губами…

Лера улыбнулась мне в ответ хитрыми переливчато-серыми глазами:

— Я? Какая ты красивая!

Бывает любовь огромная, как арбуз, который, попадая в сумку, заполняет ее всю, до треска в швах. Никогда еще моя жизнь не была столь полной и насыщенной. Никогда еще я не чувствовала себя столь самодостаточной и цельной, как сейчас, когда я обрела себя — свою Леру!

Я могла любоваться на нее часами, восхищенно и зачарованно разглядывая ее чистое, выразительное лицо, удивительным образом сочетавшее в себе наивность, серьезность и забавную лисью хитрость, ее хрустальные запястья, маленькую упругую грудь, гибкую, тонкую фигуру.

Лера была похожа на блондинку в театре.

И она совершенно не походила на мое собственное представление о себе!

— Странно… Я представляла себя совершенно по-другому, — неустанно удивлялась я.

— Мы редко любим себя так, как мы того заслуживаем, — усмехалась Лера.

И познавая себя, я училась себя любить.

— Нет на свете человека интереснее, чем ты сам, — учила меня Лера. — Ты — это бездонные небо и океан, достаточно лишь раз окунуться в себя, чтобы понять — там таится огромный сверкающий мир. Покопайся в себе поглубже, и ты найдешь несметные залежи сокровищ. В себе можно открыть все что угодно, включая иные галактики и планеты.

— Какая ты интересная! — восторгалась я.

Ее несколько напыщенная манера говорить завораживала меня, как завораживают людской слух медово-тягучие предания и легенды.

— Какая ты интересная. Ведь я — это ты. И ты себе безумно интересна.

— Получается, я совсем себя не знаю!

— Трагедия людей в том, что большинство из них только сторожа, закрывшие себя на замок и одиноко сидящие у входа. Их истинные таланты, стремления, мечты умирают за забором, как узники, лишенные пищи и воды. Люди зачастую не знают даже собственных желаний, предпочитая стремиться к общепринятому фактическому счастью: к славе, власти, деньгам. А достигая его, удивляются: почему мы несчастны? Да потому, что это счастье — чужое.

— А в чем мое счастье?

— Быть самой собой. Любить себя.

— Только себя? — Я вспоминала Валерия.

— Тот человек, кто обрел самого себя, открыл свой мир, понимает: факт существования других миров и других людей несуществен. Ибо одиночество — это не пустота.

Да, одиночество перестало быть для меня пустотой, стало захватывающим, осмысленным, глубинным.

Наедине с собой не нужно было врать, выпендриваться, соответствовать, перетягивать одеяло, доказывать свою правоту. С Лерой я была априори правой, истинной, единственной, самой лучшей, в то время как мир за окном — лживым, конфликтным, враждебным. Вмиг он отпал от меня, как шелуха, как куколка, ставшая лишь помехой рожденной на свет бабочке. И Валерий отпал вместе с прочим миром.

Я отключила телефон, перестала ходить на работу. И, перебиваясь с копейки на копейку, чувствовала себя миллионершей.

Ибо нет в мире большей роскоши, чем быть самой собой!

— Да? — спрашивала я себя.

— Да, — отвечала мне Лера. — Это очень дорого. Иногда за это приходится платить всей своей жизнью.

И я слушалась себя, верила себе и любила себя днем и ночью, на изодранной от наших страстных ласк простыне.

Я стала своей подругой, любимой, своим бесконечным путешествием, своим собственным мирозданием, своим богом.